Category: литература

ДЖОН ГОЛСУОРСИ

Джон Го́лсуо́рси (John Galsworthy ([ˈɡɔːlzwɜrði]; 14 августа 1867, Кингстон-апон-Темс, Суррей31 января 1933, Лондон) — английский прозаик и драматург, автор знаменитого цикла «Сага о Форсайтах», лауреат Нобелевской премии по литературе (1932).

Биография

Джон Голсуорси родился 14 августа 1867 года в английском городе Кингстон-апон-Темс (графство Суррей, сейчас в составе Большого Лондона), в зажиточной семье. Его отец был юристом и директором нескольких компаний, а мать была дочерью владельца заводов. Учился на адвоката в привилегированной школе Хэрроу, затем в Оксфордском университете. В университете стал известным спортсменом в игре в крикет и футбол. В этот период он увлекался также чтением Теккерея, Диккенса и Мелвилла, слушал Бетховена. Однако Голсуорси, судя по всему, не видел себя в этой профессии и вместо того, чтобы начать карьеру в юриспруденции, уехал путешествовать за границу, где формально он должен был смотреть за семейным бизнесом в сфере морских перевозок.

Во время своих путешествий он на рейсе из Австралии встретил Джозефа Конрада, который на тот момент был первым помощником капитана и с которым они стали близкими друзьями. Именно Голсуорси убедил Конрада публиковать свои рассказы о путешествиях, став своего рода инициатором литературной карьеры второго.

Когда умер отец Голсуорси в 1904 году, он стал финансово независимым.

В 1905 году Голсуорси женился на Аде Пирсон (1864—1956), бывшей жене двоюродного брата. В течение десяти лет до этой женитьбы Голсуорси тайно встречался со своей будущей женой. Ада стала прототипом для многих героинь произведений Голсуорси. Во время Первой мировой войны работал в военном госпитале во Франции. Провел несколько лет на ферме Винстон, где занимался строительством с 1908 года, а с 1923 эта ферма стала его другим домом.

В 1921 году совместно с Кэтрин Эми Доусон-Скотт основал ПЕН-клуб; стал его первым главой.

В 1929 году за заслуги перед литературой стал членом ордена Заслуг.

В ноябре 1932 года Голсуорси была присуждена Нобелевская премия по литературе. Он в это время страдал от сильных головных болей в результате стремительно развивавшейся опухоли мозга, и английские писатели смогли поздравить коллегу только заочно.

Голсуорси скончался 31 января 1933 года в Лондоне. Последние семь лет своей жизни жил в Западном Сассексе. По воле автора его тело было кремировано, а пепел развеян с самолета.

ЧТО ПОЧЕМ. КНИЖНЫЙ АУКЦИОН


Это издание "Евгения Онегина" продано за 467 тысяч фунтов, что в три раза больше оценочной стоимости

Первое издание романа Александра Пушкина "Евгений Онегин" продано на торгах аукционного дома Christie's в Лондоне за 467,2 тыс. фунтов стерлингов (около 37 млн рублей). Эстимейт лота составлял 120-160 тысяч фунтов.

На торги "Золотой век русской литературы" было выставлено более 120 редких печатных изданий из частной европейской коллекции, в том числе произведения Достоевского и Гоголя.

Общая выручка торгов, по сообщению аукционного дома, составила 2,2 млн фунтов стерлингов (около 180 млн рублей).

Первое издание романа Александра Пушкина "Евгений Онегин" 1825-1827 годов было выпущено типoгpaфиeй дeпapтaмeнтa нapoднoгo пpocвeщeния Caнкт-Пeтepбуpгa.

"Издание "Евгения Онегина" - настоящая библиографическая редкость. В комплект входит издание первой главы романа в оригинальном переплете", - сообщили в аукционном доме.


За 175 тыс. фунтов (почти 14 миллионов рублей и вдвое больше эстимейта) было продано также первое издание "Вечеров на хуторе близ Диканьки" Николая Гоголя, вышедшее в 1831 году.

Christie's отмечает, что это первое увиденное широкой публикой издание автора, так как все доступные экземпляры своего первого неудачного произведения "Ганц Кюхельгартен" Гоголь выкупил и сжег.


Полный экземпляр этого издания в двух томах появлялся на торгах лишь дважды. Одни из предыдущих владельцев издания - князья Воронцовы, о чем свидетельствует нанесенная на книгу монограмма.

Среди других библиографических ценностей, ушедших с молотка во вторник, было и редкое первое издание поэмы Пушкина "Руслан и Людмила" 1820 года (143,7 тыс. фунтов), первое прижизненное издание басен Ивана Крылова 1809 года (72,5 тыс. фунтов), а также сборник стихов Афанасия Фета "Лирический пантеон" 1840 года - это издание автор больше не перепечатывал.


 Сборник стихов Фета "Лирический пантеон" вышел при участии Аполлона Григорьева, его друга по Московскому университету

За рекордную сумму - 68,7 тыс. фунтов - с молотка ушло первое издание "Бесов" Федора Достоевского 1873 года. Также на аукционе были проданы прижизненные издания произведений Достоевского "Преступление и наказание" и "Записки из подполья".


Отсюда:
https://www.bbc.com/russian/news-48928129

ИНТЕРВЬЮ БРОДСКОГО НА БИ-БИ-СИ. ОБ АХМАТОВОЙ


20 лет назад умер Иосиф Бродский



ИОСИФ БРОДСКИЙ: "АХМАТОВА УЧИТ СДЕРЖАННОСТИ"

К 75-летнему юбилею Иосифа Бродского Русская служба Би-би-си публикует интервью, которое поэт дал журналисту Наталье Рубинштейн об Анне Ахматовой и ее влиянии на него.

Наталья Рубинштейн: Как состоялось твое знакомство с Анной Андреевной Ахматовой? С чего оно началось?

Иосиф Бродский: началось все с того, что один из моих близких друзей, замечательный поэт, один из самых замечательных поэтов, которых земля рождала, предложил мне отправиться в Комарово и познакомиться с Ахматовой. Это было в 1962м году, если я не ошибаюсь, где-то в конце лета. По тем временам, мне было, наверное, 21 или 22 года, и я не был читателем Ахматовой, то есть я не очень хорошо себе представлял, к кому я еду. Я знал пять или шесть стихотворений, самый минимум. Мы отправились в Комарово, после некоторых мытарств с адресом и так далее, приключений, мы пришли по правильному адресу. Знакомство состоялось, чисто формальное. Тем не менее, какой-то минимум взаимной приязни был ощутим.

На протяжении двух или трех месяцев впоследствии я продолжал наезжать в Комарово, либо сам, либо с кем-нибудь из моих друзей, и навещал Анну Андреевну. Но это носило характер скорее вылазок за город, нежели общения с великим поэтом. Во время этих встреч я показывал Анне Андреевне свои стихотворения, которые она хвалила, она мне показывала свои. То есть чисто профессиональный поэтический контакт имел место. Это действительно носило, скорее, характер поверхностный. Пока в один прекрасный день, возвращаясь вечером из Комарово, в переполненном поезде, набитом до отказа – это, видимо, был воскресный вечер. Поезд трясло, как обычно, он несся на большой скорости, и вдруг в моем сознании всплыла одна фраза, одна строчка из ахматовских стихов. И вдруг я в какое-то мгновение, видимо, то, что японцы называют сатори или откровение, я вдруг понял, с кем я имею дело. Кого я вижу, к кому я наезжаю в гости раз или два в неделю в Комарово. Вдруг каким-то образом все стало понятным, значительным. То есть произошел некоторый, едва ли не душевный, переворот.

H.Р.: Я могу спросить Вас, какая это была строчка?

И.Б.: "Меня, как реку, суровая эпоха повернула".

H.Р.: И с этого момента началось какое-то другое общение?

И.Б.: В общем да, общение началось совершенно другое. Может быть, это звучит немножечко возвышенно, но началось общение не лиц, глаз, органов зрения, слуха и так далее, началось, по крайней мере, с моей стороны. Но я думаю, одностороннее общение такого рода невозможно, началось общение душ.

H.Р.: Вы не ошибаетесь, об этом остались свидетельства. Исайя Берлин записывает свой разговор с Ахматовой в 1965 году, и приводит ее слова так: "Было много талантливых поэтов среди младшего поколения. Лучшим из них был Бродский, которого, как она выразилась, "она сама вырастила".Что стоит за этими словами, что значит "вырастила"?

И.Б.: Я сталкиваюсь с этой фразой впервые, это ужасно приятно слышать. В одном ее поведении, выражении лица, повороте головы - во всем этом содержался совершенно невероятный урок. Один пример: никто и ничто не научил меня так понимать и прощать все – людей, обстоятельства, природу, безразличие высших сфер, как она.

H.Р.: То есть действительно вырастила, и имела право сказать это о Вас?

И.Б.: Я думаю, что да.

H.Р.: Если Вам эти слова незнакомы, то я почитаю Вам дальше, чтобы Вам и дальше было приятно. Что Ахматова говорила Берлину.

И.Б.: Может быть, не надо? Нет?

H.Р.: Нет, я хочу услышать какой-нибудь отклик. "Она говорила так о том окружении молодых поэтов, которое было вокруг нее в начале 60х годов: они затмят всех нас, сказала она, - поверьте, я, Пастернак, Мандельштам и Цветаева – все мы находимся в конце долгого периода развития, начавшегося еще в XIX веке. Мои друзья и я думали, что мы говорим подлинным голосом XX столетия. Но настоящее начало пришло лишь с этими, новыми поэтами. Пока они находятся под замком, но придет время, они вырвутся на свободу и изумят весь мир". Вызывают ли эти слова у Вас какой-то отклик, сбылись ли они? Как Вы смотрите на них сегодня?

И.Б.: У меня от этих слов мурашки идут. В известной степени это правда. Ахматова была человеком чрезвычайно высокого профессионализма. Больше всего ее интересовало, говорит ли поэт, говорит ли поэзия, русская поэзия, языком своего времени. Одна из похвал, которые ей представлялись наиболее высокими, была фраза: "Такого по-русски еще не было". Или, лучше того: "Такого еще не было". Эта оценка была профессиональной не только потому, что в русской литературе такого еще не было.

Ахматова была человеком чрезвычайно начитанным – она читала по-английски, по-французски, по-немецки, по-итальянски с большой легкостью. Это, возвращаясь к этой фразе, что она нас вырастила, это правда. Я помню, что впервые "Ромео и Джульетту" по-английски я услышал в ее чтении. Как, впрочем, и куски из "Божественной Комедии". По-итальянски. В ее чтении. Но дело не в этом. И, действительно, это ее в высшей степени интересовало - современность звучания. До известной степени она права и не права.

Затмить эту четверку – ее, Мандельштама, Цветаеву, Пастернака – это и невозможно, и ненужно. Это немыслимо. И, тем не менее, я понимаю, что она говорила. Потому что, действительно, с определенной точки зрения, не знаю, как ее сформулировать, можно почувствовать элемент архаики. Но я думаю, что это не так. Вырвались ли мы на свободу? Удивляем ли мы мир? Я думаю, что, до известной степени, да. Мир, до известной степени, по крайней мере, англоязычный мир, ошеломлен тем, что он читает в переводах на английский с русского, и именно Ахматову, Пастернака, Мандельштама и Цветаеву.

H.Р.: Существовал ли между Вами и Ахматовой обмен стихами, посвященными друг другу?

И.Б.: Это было. Нас было четверо и мы все ей писали стихи в огромном количестве. Как, впрочем, и она посвящала некоторым из нас стихотворения, или брала эпиграфы из наших стихотворений. Дело не только в этом, дело в том, что взаимоотношения были действительно чрезвычайно интересными, чрезвычайно профессиональными. Мы обсуждали то, что мы читали, что мы слышали. Я помню, я привозил ей корзинами, что называется, пластинки, той музыки, которую она, может быть, более или менее и не знала. Я ей показывал стихи самых разнообразных современных поэтов, и не только русских, но и англоязычных, и прочих.

Имея в виду нас четверых, Анна Андреевна употребляла выражение "волшебный собор". Я не думаю, что, говоря о новой русской поэзии, она имела в виду исключительно нас, но, в значительной степени именно нас, потому что мы все тогда были, что называется, "мальчики", это было довольно давно.

Может быть, я преувеличиваю, ретроспективно льщу себе, или нам. Но она виделась с нами очень часто, иногда не проходило и недели, чтобы кто-нибудь из нас четверых не появлялся в Комарово или на улице Ленина в Ленинграде, или в Москве, где она бывала наездами. Я думаю, за этим стояла ее добрая воля, которая диктовалась не только ее расположением к молодым людям, которые хорошо относятся к ней как к поэту, но, помимо всего прочего, чисто профессиональным интересом.

H.Р.: У Ахматовой не было никакого отталкивания от новой культуры, от неизвестного, чужого поколения?

И.Б.: Ничуть не бывало. Ей нравились поэты чрезвычайно разнообразные. Скажем, мы, до известной степени были ленинградцы, петербуржцы, если угодно. Но ей нравились поэты и совершенно другого порядка, она, например, помню, сильно нахваливала московского поэта Володю Корнилова, да и многих других. Я просто упоминаю Корнилова, как одно из имен. Единственное отталкивание, которое имело место быть, это отталкивание от молодых людей в Москве, которые, как ни горько и ни стыдно, представляли русскую поэзию за рубежом в то время. И были весьма популярны как, впрочем, они и сейчас популярны среди молодежи. Я имею в виду Евтушенко и Вознесенского.

H.Р.: И даже она резко отзывалась об Ахмадуллиной, как это сохранилось в воспоминаниях.

И.Б.: Она относилась к Бэлле сдержанно, но, в общем, я думаю, хорошо, хотя ее несколько раздражали, огорчали случаи вульгарного отношения, то, что она называла "наскоками". Я помню, у Бэллы стихотворение довольно длинное про Пушкина и Гончарову. Я помню, что Анна Андреевна отнеслась к этому с определенной долей суровости и неприязни, потому что ей показалось, и, я думаю, правильно, что Ахмадуллина несколько фривольно обращается с материалом, который для всех нас – нечто святое.

H.Р.: Сейчас много есть мемуаров об Ахматовой, и одни довольно недавно, два года назад, были напечатаны в "Гранях". Их написали Копелев и Орлова. Там, вспоминая один разговор с ней, они приводят ее слова: "Я однажды призналась Бродскому в белой зависти – читала и думала "вот это ты должна была бы написать, и вот это". Завидовала каждому слову, каждой рифме". Вы не помните такого случая? Каким стихам позавидовала Ахматова?

И.Б.: Я не помню. Это опять-таки для меня неожиданность. Я помню массу разговоров о самых разнообразных стихотворениях. Возвращаясь к той фразе, которую она сказала Берлину, что она нас вырастила, в частности, меня, я думаю - да. Сейчас мне придется сказать несколько слов о себе. Это, вообще, нескромность, но это неизбежно. Я помню, что лет до 23-24 я писал стихи, в общем, благодаря творческому инстинкту молодости, когда человек пишет стихи и так далее. Одни были лучше, другие хуже, одни могли нравиться, другие нет, какие-то стихи становились популярными, какие-то нет, дело не в этом. Это все было стихописание.

Я помню один случай, когда я приехал к Анне Андреевне, и я привез стихотворение, которое назвалось "Большая элегия Джону Донну". И она мне сказала: "Вы не знаете, что Вы сделали". Она этого не уточняла, хотя у меня было смутное ощущение о том, какое это стихотворение, что в нем написано, что в нем сделано. Вот тут, я думаю, и началась моя более-менее профессиональная жизнь. С этой ее фразы.

Я хотел еще добавить бы одну вещь. Я просто хотел сказать о том влиянии, которое она оказала на всю последующую русскую поэзию ХХ века. Я думаю, она больше на мужчин, чем на женщин… хотя среди женщин у нее оказалось больше эпигонов.

H.Р.: Чувствуете ли Вы в своей поэзии влияние Ахматовой?

И.Б.: Конечно. Она учит, по крайней мере, русского поэта одной вещи – а именно, сдержанности тона. Это качество, при отсутствии знания этого поэта, то есть Ахматовой, в общем, до этого самому трудно додуматься, трудно дожить. У поэта-мужчины есть тенденция навязать себя аудитории, навязать себя читателю. Не говоря уже о потомстве. Заговорить, что называется, во весь голос.

H.Р.: Да, особенно при эмоциональной раскрытости русской традиции.

И.Б.: Да. Совершенно верно. Ахматова учит сдержанности.

H.Р.: И напоследок я позволю себе задать один просто ленинградский вопрос. Означало ли присутствие Ахматовой в Ленинграде в 60-е годы, определяло ли оно какое-то отличие в литературе, в атмосфере ленинградской, по сравнению, скажем, с московской?

И.Б.: Атмосфера этого места, этого города, конечно, отличается от московской, всегда отличалась, на протяжении ста лет. Вы знаете это стихотворение Баратынского:

"На все свой ход, на все свои законы. Меж люлькою и гробом спит Москва; Но и до ней, глухой, дошла молва, Что скучен вист и веселей салоны Отборные, где есть уму простор, Где властвует не вист, а разговор. И погналась за модой новосветской, Но погналась старуха непутем: Салоны есть, - но этот смотрит детской, А тот, увы! глядит гошпиталем."

То есть разница существовала всегда. Но даже в наше время, когда, не скажу духовная, но душевная и культурная жизнь в сильной степени зиждилась на этих "последних из могикан", все-таки, я думаю, Ленинград был счастливей, чем Москва. Говоря это, я имею в виду как раз присутствие Ахматовой в Ленинграде, которое было предпочтительнее (но это мое собственное убеждение или предубеждение) присутствия Пастернака в Москве.

Потому что, как это ни странно, я не знаю, как это объяснить, есть нечто в том, что Ахматова – женщина, а Пастернак – мужчина. Русской поэзии невероятно повезло в этом отношении. За этим стоит нечто грандиозное. Поэзия, голос поэтический, идея поэзии – она лишена признаков пола. Это не мужчина, не женщина, это – лирическое начало.

Когда Муза диктует, она диктует и мужчине, и женщине. Но, я думаю, что в случае, когда она диктует мужчине, мужчина скорее заносится и начинает думать, что он – автор стихотворения. В то время как с женщиной, я думаю, это происходит несколько реже. По крайней мере, в творчестве Ахматовой заметно, что ей кто-то или что-то диктует. Она и сама об этом говорит довольно часто. Понятно, что это – троп, речевая фигура - "мне кто-то диктует" – но, в ее случае, это нужно принимать буквальнее.

Если принять во внимание все, что с ней произошло, все ее личные, семейные катастрофы, то, что произошло с двумя ее мужьями, с ее сыном, и так далее, естественно было ожидать бабы, кричащей о своем горе. Если бы это произошло с мужчиной, он завыл бы по-бабьи. Женщина, в данном случае, Ахматова, не кричит, она просто говорит. Она не эксплуатирует лирическое начало. Она ведет себя как мужчина, нежели как женщина. Потому что поэзию часто эксплуатируют и тогда поэзия перестает быть правдой. Поэзия становится личным делом.

Отсюда:
http://www.bbc.com/russian/society/2015/05/150523_brodsky_interview
По ссылке видео этого интервью, камера только на Бродском.

Здесь
http://www.bbc.com/russian/multimedia/2011/05/110524_live_report_brodsky_exile
фоторепортаж "Счастливая ссылка Бродского". 11 фотографий из Норенской.

МОНОЛОГ БРОДСКОГО

К 75-летию со дня рождения Иосифа Бродского. Запись немецкой переводчицы Биргит Файт, 1991, Лондон


Игорь Померанцев
Опубликовано 22.05.2015 20:05

Иосиф БРОДСКИЙ:

У меня нет ни философии, ни принципов, ни убеждений, у меня есть только нервы. Я просто не в состоянии подробно излагать свои соображения, я способен только реагировать. Я в некотором роде как собака или, лучше, как кот. Когда мне что-то нравится, я сам принюхиваюсь, облизываюсь. Главный орган, которым я руководствуюсь — орган чувства, обоняние. Всякому человеку моего возраста, да еще выросшего там, где я вырос, присуща аллергия. Фрейд замечательный господин в своем роде, он расширил наши представления о самих себе, если бы Фрейда не было, он был бы тем же самым человеком. Мое сознание функционировало точно таким же образом. Как, впрочем, если бы не было Маркса. В моем деле эти люди бесполезны. Ахматова говорила: «Фрейд — враг номер один». Я с этим полностью согласен. Простой пример глупости этого господина: его утверждение о природе творчества, что оно является сублимацией — это полный бред. Потому что и творческий процесс, и эротическая активность, они на самом деле сами по себе, не одно является сублимацией другого, а оба являются сублимацией творческого начала.
Collapse )
Отсюда:
http://www.svoboda.org/content/transcript/27016363.html

ЦИТАТЫ И ПОГОВОРКИ О ПОЛЕТАХ И АВИАЦИИ

27 апреля 2015 года исполнилось десять лет со дня первого полета Airbus A380 - самого большого пассажирского самолета в мире. В связи с этим – подборка немецких цитат о полетах и авиации.


Изобрести самолет просто. Построить его - уже кое-что. Летать - это всё.+++ Ein Flugzeug zu erfinden, ist nichts. Es zu bauen, ein Anfang. Fliegen, das ist alles.
Отто Лилиенталь (Otto Lilienthal, 1848-1896) - немецкий инженер, один из пионеров авиации


Птицы в клетке говорят только о полетах. Свободные птицы просто летают. +++ Vögel im Käfig sprechen nur vom Fliegen. Freie Vögel fliegen einfach.
Пословица (Sprichwort)


Человек рожден для труда, как птица для полета. +++ Der Mensch ist zur Arbeit geboren, wie der Vogel zum Fliegen.
Мартин Лютер (Martin Luther, 1483-1546) - христианский богослов, инициатор Реформации
Горький Максим иначе писал.

При прохождении через зону сильной турбулентности в самолете нет атеистов. +++ Im Flugzeug gibt es während starker Turbulenzen keine Atheisten.
Роберт Лембке (Robert Lembke, 1913-1989) - немецкий журналист и телеведущий


Нужно только хотеть и верить, тогда все получится. +++ Man muss nur wollen und daran glauben, dann wird es gelingen.
Фердинанд фон Цеппелин (Ferdinand Graf von Zeppelin, 1838 - 1917) - строитель первых дирижаблей


"Я могу летать!" - сказал червь, падая с дерева вместе с яблоком. +++ Ich kann fliegen, sagte der Wurm, als er mit dem Apfel vom Baume fiel.
Вернер Мич (Werner Mitsch, 1936-2009) - мастер афоризма

Постоянная ссылка http://dw.de/p/1FEAZ

МУЗЕЙ ИОГАННА ГУТЕНБЕРГА

Иоганн Гутенберг: шедевры ремесла, спрятанная Библия и наказанный шрифт

В центре Майнца находится музей, посвященный изобретателю книгопечатания.



Иоганн Генсфляйш (Johannes Gensfleisch) – так звали на самом деле легендарного первопечатника, который вошел в историю как Иоганн Гутенберг (Johannes Gutenberg). Мастер посчитал, что название городской усадьбы, которая принадлежала его родителям - Hof zum Gutenberg, - благозвучнее его настоящей фамилии. Изобретатель, ювелир, талантливый предприниматель и умелый ремесленник, Гутенберг решил заполнить рыночную "нишу" и придумал подвижные литеры для книгопечатания. Их вырезали (позже – отливали из свинца) зеркально, набирали в строки и с помощью пресса оттискивали на бумаге.


Иоганн Гутенберг

Этот относительно простой, дешевый и быстрый способ книгопечатания очень скоро завоевал всю Европу. Гутенберг сделал книги общедоступными, положил начало медиальной революции, без которой немыслим был бы современный мир.


Как пять веков тому назад...

Иоганн Гутенберг родился предположительно в 1400 году, и в год его 500-летия город Майнц открыл музей, посвященный самому знаменитому своему сыну. Это один из старейших музеев-типографий в мире, целый комплекс зданий – старинных и суперсовременных. Каждый год более ста тысяч посетителей могут познакомиться с тем, как работал первопечатник, с его искусством и со многими другими экспонатами, рассказывающими о книгопечатании.


Реконструированный пресс в мастерской Гутенберга

Естественно, главное в этом музее - реконструированная типография Гутенберга на первом этаже. Печатный станок был сделан по чертежам и описаниям 15 века. Посетители музея могут познакомиться со всем процессом книгопечатания. На их глазах отливают буквы, как отливали пять веков назад, наборщик складывает их в слова, потом с помощью пресса сотрудники музея делают оттиски - черно-белые и цветные. Сегодня все это представляется очень примитивным, но стоит взглянуть на знаменитую Библию Гутенберга, чтобы убедиться в том, насколько совершенным было мастерство печатников Гутенберга.

Это подлинный шедевр: два тома, почти 1300 страниц, на каждой из которых помещалось 42 строки, цветные инициалы, фигуры, заставки, колонтитулы... Пять лет Гуттенберг работал над этой Библией, и работал, конечно, не один. Ему помогали два десятка человек. Но без него это издание вряд ли получилось бы столь прекрасным. Краски и сегодня выглядят необычайно яркими, строчки блестят.

Неутомимый экспериментатор, Иоганн Гутенберг добавлял в "базовую" типографскую краску медь, свинец, серу, пока не получил желанный результат. Напечатана Библия была на великолепной итальянской бумаге, часть - на пергаменте. И несмотря на все это, книга Гутенберга стоила дешевле, чем большинство рукописных Библий.

Сегодня сохранилось менее пятидесяти из 180 экземпляров Библии Гутенберга, каждый из которых стоит несколько миллионов евро. Два из них, кстати говоря, хранятся в России. Они были тайком вывезены советскими трофейными бригадами из Лейпцига в 1945 году. Их местонахождение скрывалось, и лишь в начале девяностых годов пришлось сознаться, что они находятся в России. Впрочем, судьба трофейного искусства и проблемы реституции – это другая тема. Вернемся в музей Гутенберга.

Шрифт и политика

Надо сказать, что этот музей в Майнце – далеко не только Гутенберг. На втором этаже экспонируются образцы шрифтов из Китая, Японии и Кореи. Залы – темные, свет направлен на отдельные экспонаты, подчеркивая их экзотическую красоту. Вот, например, свиток из Японии, напечатанный в 8 веке с помощью деревянного бруска и тонкой бумаги, на которой вырезали клише. Это дхарани-сутра - буддийский текст о долголетии, искуплении проступков и защите детей. Рядом - образцы печати на арабском языке, китайский печатный станок 1920-х годов...


Музей Гутенберга в Майнце

При всем этом музей Гутенберга в Майнце – это не просто экспозиция технических достижений. Он рассказывает и о психологии печатного шрифта, о его идеологической "заряженности". Самый яркий пример – так называемый готический шрифт (в Германии его называют "немецким" или "старонемецким"). Его особенно любили нацисты, используя в своих пропагандистских целях. В значительной мере именно поэтому его больше не изучают сегодня в школах, но только на специализированных кафедрах университетов, и очень немногие немцы даже среднего возраста, не говоря уже о молодежи, умеют на нем читать. Сам шрифт ни в чем не виноват, но исторический груз, который он поневоле несет, слишком тяжел...

Отсюда:
http://www.dw.de/%D0%B8%D0%BE%D0%B3%D0%B0%D0%BD%D0%BD-%D0%B3%D1%83%D1%82%D0%B5%D0%BD%D0%B1%D0%B5%D1%80%D0%B3-%D1%88%D0%B5%D0%B4%D0%B5%D0%B2%D1%80%D1%8B-%D1%80%D0%B5%D0%BC%D0%B5%D1%81%D0%BB%D0%B0-%D1%81%D0%BF%D1%80%D1%8F%D1%82%D0%B0%D0%BD%D0%BD%D0%B0%D1%8F-%D0%B1%D0%B8%D0%B1%D0%BB%D0%B8%D1%8F-%D0%B8-%D0%BD%D0%B0%D0%BA%D0%B0%D0%B7%D0%B0%D0%BD%D0%BD%D1%8B%D0%B9-%D1%88%D1%80%D0%B8%D1%84%D1%82/a-15983731

ГАДАНИЕ НА КОФЕЙНОЙ ГУЩЕ

На самом деле – абсолютно не умею. Тем не менее каждый раз машинально разглядываю чашку-кружку. Вот что увидела:
2012.08.08 011

Под этим рассмотрела – ну вот интересно, только ли я?
Collapse )

ПАРЕТО-ПРИНТ. ТИПОГРАФИЯ В ТВЕРИ

Оригинал взят у adagamov.info в
Из серии «Как это делается» | Книги из Твери


Руководство полиграфического комплекса «Парето-Принт» пригласило меня к себе, что показать, как на окраине Твери работает самая современная российская книжная типография. Я, конечно, согласился поехать — типография для человека, отработавшего двадцать лет в принт-дизайне, дом родной и было очень интересно сравнить то, что было у нас раньше и как это выглядит сейчас в Европе с тем, что построили на пустом месте два года назад под Тверью. Сразу скажу, что полиграфического производства такого уровня оснащения и организации труда я в России еще не видел.

Collapse )

Э. П. КАЗАНДЖАН, Г. С. ХОЛМСКАЯ. ИНТЕГРИРОВАНИЕ

Уголок выставки Non-fiction 2010:


Что это за книжки показывают?



А что этот высокий молодой человек в руках держит?



Про это – в самом конце.

Давно собиралась написать о своих книжках. Если бы руки сами дошли, то эти две оказались бы – исторически – в самом конце, но сложилось все иначе. Поскольку предполагаю, что до конца досмотрят два человека, сразу же: худред – Юрий Валентинович Христич, верстальщица – Серафима Лейбовна Мамедова, техническая графика – Оля (не знаю отчества) Колотова. Всем им безмерно благодарна.
Collapse )

БИБЛИОФАЖЕСТВО

Оригинал взят у yettergjart в Библиофажество: идеология, феноменология, стилистика
Формулировала тут для одних нужд принципиальное отличие библиофагов от иных видов потребителей книг. Пригодится ли оно там - не знаю, а потому пусть живёт здесь в качестве самодостаточного текста:


Библиофаг – это такая особенная жизненная позиция. Даже – целая особенная жизненная стилистика. А вследствие этого, если уж совсем повезёт – отдельная социальная ниша.

Библиофил и библиоман – люди с совсем другим темпераментом и, главное, с другими принципами организации жизни. Библиофил – человек упорядоченный и уравновешенный, тщательный и аккуратный. Он книги любит, собирает в коллекцию, а то и не в одну, ценит их за редкость и штучность, обёртывает при чтении в газетку (или во что он их там обёртывает?), уж наверняка не читает их, драгоценные, за обедом и ужином, в автобусах и электричках, на остановке и в очереди, не закладывает карандашом, не отчёркивает там слов и абзацев и не пишет у них, как одержимый, собственных соображений на полях, не превращает их, Боже избави, в личный дневник (надо ли говорить, что библиофаг, существо разнузданное и варварское, только это постоянно и делает?). Библиоман, скорее всего, занят примерно тем же, что и библиофил, только с гораздо большей страстью и самоотдачей. Ну и, скорее всего («-ман» всё-таки) он книгами одержим, он на них фиксирован, он подчиняет им свою жизнь – и, по всей вероятности, делает это систематично (всякая мания ведь, согласитесь, сама по себе система, по крайней мере – содержит в себе её зародыш. Когда души библиофила и библиомана, с превеликим сожалением, расстаются в конце концов с любимыми книжными собраниями, их коллекции имеют все основания быть торжественно переданными в библиотеку с именной табличкой, благодарной памятью о собирателе и формирующей ролью в жизни новых поколений. Нет, нет, решительно это – люди с высоким коэффициентом культурного участия.

Не то – библиофаг. Он книги – пожирает. Он включает их, если угодно, в свой психосоматический метаболизм, делает их неизъемлемой частью своего жизненного процесса. Это – существо ненасытное, подобно библиоману, но об аккуратности и благородной жертвенности последнего тут и мечтать не стоит. Ни система, ни даже просто порядок здесь и не ночевали: книги для пожирания избираются в точном соответствии с сиюминутными душевными потребностями библиофага, сращиваются в процессе чтения в причудливые, лишь самому библиофагу, и то не всегда, ясные смысловые единства, а главное – непрестанно комментируются. Основным жанром такого комментария выступают обычно пометки на полях и в нескончаемых библиофажьих тетрадках, гордо именуемых «Бортовыми журналами» плавания в книжных морях, то есть библионавтики. Разумеется, библиофаг – никакой не критик, он даже не библиограф (понятно же, что для этих достойных занятий необходима и упорядоченность, и последовательность, и совокупность отчуждаемых, объективно значимых навыков, именуемых профессионализмом): он – дилетант, вольный и дикорастущий читатель, для которого письмо – разновидность чтения, а чтение – повод для письма. Когда Господь, утомившись этим зрелищем, наконец отдирает библиофажескую душу от обожаемого комка книг и тетрадок и посылает её даже не рискну предположить куда (…в Вавилонскую библиотеку имени Х.Л. Борхеса?..), то, что он за всю свою сумбурную жизнь насобирал, способно представить ценность разве что для личного музея самого библиофага как не лезущей ни в какие культурные рамки самодостаточной персоны – впрочем, ни один такой музей, кажется, истории ещё не известен.

Некоторым библиофагам, впрочем, везёт – и тогда они делают из своего образа жизни социальную нишу, вьют себе, можно сказать, социальное гнездо, устланное жадно прочитанными и тщательно исписанными страницами.

This entry was originally posted at http://yettergjart.dreamwidth.org/85994.html. Please comment there using OpenID.