Category: лытдыбр

КАМЕНЬ СУДЬБЫ. КОРОНАЦИЯ ЕЛИЗАВЕТЫ II И ШОТЛАНДЦЫ


Под сиденьем трона Эдварда I, известного как Коронационное Кресло, есть место для Камня судьбы.

Коронация Елизаветы II в 1953 году едва не оказалась под вопросом из-за группы шотландских националистов. Их замысел, однако, был в другом.

За два с половиной года до торжества, под Рождество 1950-го, группа студентов из Университета Глазго проникла в Вестминстерское аббатство в Лондоне и выкрала оттуда основной элемент церемонии - Коронационный камень, также известный как Камень судьбы или Скунский камень.

Британских монархов короновали с ним с XIV века, но до этого Камень судьбы - малопримечательный прямоугольный кусок песчаника весом в 152 кг - выполнял ту же функцию в Шотландии, и шотландцы не переставали считать его своим национальным символом.

Легенды о том, как в 1296 году английский король Эдвард I во время очередного нападения на Шотландию забрал этот камень с собой в Лондон, передавались из поколения в поколение.

И даже после создания союзного государства Великобритании в 1707 году, вопрос о возвращении Камня судьбы в Шотландию не поднимался.

Иэн Хамилтон был зачинщиком похищения Камня судьбы в 1950-м году. Он рассказал о том, что сподвигло его совершить 700-километровое путешествие из Глазго в Лондон с этой целью, передаче Би-би-си Witness ("Очевидец").

Вот его рассказ.



Иэну Хамилтону было 25, когда он похитил Камень судьбы

Тогда, в 1950 году я был уверен, что мне в голову пришла абсолютно здравая идея: проникнуть в Вестминстерское аббатство и вынести оттуда Камень судьбы. Все-таки нехорошо хранить в церкви краденые вещи.

Это оказалось очень легко.

После Второй мировой войны Британия сплотилась перед лицом экономических проблем, заработала общая система социального обеспечения, но многие шотландцы чувствовали себя слишком далекими от лондонских властей и духовно потерянными.

Тогда адвокат и сторонник шотландского национализма Джон Маккормик распространил петицию с требованием создания шотландского парламента, отдельного от Вестминстера, который бы решал шотландские вопросы. Документ подписали два миллиона шотландцев, но Лондон его совершенно проигнорировал.

Этот момент сильно разочаровал 25-летнего меня и многих моих единомышленников. Я стал думать, что бы такого сделать, чтобы как-то оживить национальное самосознание в Шотландии, и вспомнил про Камень судьбы, древний символ нашей нации.


Камень судьбы весит 152 кг, и на вид он мало чем примечателен

Хотя я знал многих, кто разделял мои чувства, убедить людей мне помочь было очень сложно. Уже и не помню, к скольким людям я обратился, но, что интересно, никто из них позднее не рассказал полиции об этом обстоятельстве.

В конце концов, я уговорил трех других студентов - Кей Мэтисон, Алана Стюарта и Гэвина Вернона, и за пару дней до Рождества мы отправились в Лондон на двух машинах Ford Anglia.

Путешествие на юг

Это был холодный и очень снежный декабрь, а в те дни на дорогах не было ни снегоуборочных машин, ни реагентов, поэтому путешествие заняло больше 18 часов.

Изначально я планировал зайти в аббатство с туристами и остаться там после закрытия, где-то спрятавшись. Липкой лентой я примотал к своему телу разные инструменты, чтобы открыть дверь изнутри, когда все посетители уйдут.

Остальные трое должны были зайти через эту дверь в районе полуночи. Но ничего не вышло - меня обнаружил ночной сторож, и пришлось выкручиваться, рассказывать ему, что я заблудился.

Мы вернулись в аббатство на следующий день, был канун Рождества. Втроем с Аланом и Гэвином мы отмычкой открыли одну из боковых дверей и зашли вовнутрь, пока Кей ждала в переулке в одной из наших двух машин.



В Вестминстерском аббатстве много веков коронуют британских монархов

Мы знали точно, где искать камень. Он хранился в Кресле коронации, в выемке под сиденьем. Сам факт того, что этот трон специально спроектировали, чтобы внутри держать наш камень, был для нас большим оскорблением.

С трудом мы вытолкали его из этой выемки. Камень был очень тяжелым. Он выскользнул у нас из рук, с грохотом упал на пол и развалился на две части...

Но не могу сказать, что меня это сильно расстроило, даже наоборот. Это означало, что теперь его было проще нести.

Позже выяснилось, что на камне уже была трещина. Во времена борьбы суфражисток кто-то приложил к нему бомбу, которая его повредила, а мы завершили это начинание…

"Влюбленная пара"

Я поднял меньшую часть - примерно четверть всего камня - и понес ее на улицу, к машине Кей Мэтисон.

Была глухая ночь, мы сидели внутри машины, и вдруг появился полицейский. Мы притворились, будто мы пара влюбленных и стали целоваться.

Он подошел и заговорил с нами, а мы объясняли, что наш роман - большая тайна.


Коронационное клесло (слева) было создано в XIII веке специально с выемкой для Камня судьбы

Тем временем, на заднем плане было слышно, как ребята пытаются тащить второй, большой кусок камня. К огромному нашему облегчению, полицейский не придал этим звукам значения и остался удовлетворен нашей историей.

Кей уехала с меньшей частью камня, она оставила ее у друзей на полпути в Шотландию, рядом с городом Бирмингем.

А я вернулся в аббатство и не нашел там Гэвина и Алана, которые ушли искать меня. Тогда я один стал тащить второй кусок камня к нашей другой машине, не знаю даже, как мне удалось.

Древняя реликвия на окраине леса

В результате Гэвин отправился домой на поезде, а мы с Аланом вывезли большой кусок камня из Лондона. Мы направились на юго-восток, в обратном направлении от Шотландии, чтобы не попасться с ним в руки полиции, и оставили камень в графстве Кент, у дороги недалеко от входа в лес.

К тому моменту пропажа была обнаружена, полиция разыскивала мужчину и женщину на Ford Anglia, тех самых "возлюбленных".

Шла масштабная операция, обыскивали машины, направлявшиеся на север, а также к аэропортам, портам и вокзалам.

Полиция три месяца искала похитителей Камня судьбы

Мы все беспрепятственно добрались домой, но вскоре снова отправились в Кент, чтобы забрать тот большой кусок камня.

Кто-то из наших товарищей разумно предположил, что камень, который веками хранился в помещении, может разрушиться от холодной погоды.

Когда мы вернулись на то место, где его оставили, мы увидели группу цыган, которые там обосновались. Один из них сидел прямо на камне! Нам пришлось рассказать, кто мы и что это за камень, объяснить про мотивы похищения. Они поняли, помогли нам донести камень до машины и не рассказали полиции.

Когда обе части камня, в конце концов, оказались в Шотландии, их соединил каменщик.

Три месяца нас искала полиция, пресса постоянно писала, в новостях на Би-би-си были репортажи об этом. Поднялся гигантский переполох. Камень даже искали в пруду Гайд-парка. В какой-то момент пруд даже подумывали осушить!

"Вульгарные вандалы"

Я не волновался, я просто был спокоен. Все считали, что было совершено нечто невероятное, и искали поэтому особенного, выдающегося человека. А я совершенно обыкновенный парень. Ничем не выделяющийся. Просто я хотел сделать что-то для своей страны и сделал.

Но три месяца - это долгий срок. Шотландцы начали волноваться, где же этот камень, неужели он потерян навсегда. И 11 апреля 1951 года мы решили предъявить его общественности.

Мы вынесли Камень судьбы на носилках из машины и оставили около руин Абротского аббатства - места, где в 1320 году была подписана декларация о шотландской независимости.

Приехала полиция, люди из Скотленд-ярда, и камень забрали обратно в Лондон.

Так вышло, что уже через год камень понадобился в Лондоне для церемонии коронации.

Полиция нас допрашивала, но в тюрьму никто из нас не попал. Министр внутренних дел в своей речи заявил, что судить этих "вульгарных вандалов" - не в интересах британской общественности.

Конечно, я не рассчитывал, что его оставят в Шотландии. Но я был удовлетворен - своим символическим поступком мы сказали то, что хотели сказать.

Главное, никто не пострадал.

В последующие месяцы меня приглашали выступать с речами в залах по всей стране, я смотрел в глаза людям, которые приходили, и видел, что для них было действительно важно, что мы шотландский народ, у которого есть свое самосознание, и мы напомнили об этом.

Это было и романтическое приключение, и политический акт. Я им горжусь, потому что он никому не причинил вреда, никто не пострадал. Это для меня самое важное.

История с похищением Камня судьбы не помешала Иэну Хамилтону стать юристом высшей категории и проработать в этой профессии много лет. Сейчас он на пенсии.

В 1996 году Камень судьбы был официально возвращен в Шотландию решением правительства Джона Мейджора, но Иэн не захотел присутствовать на церемонии перемещения камня в Эдинбургскую крепость.

Шотландский парламент, отдельный от Вестминстера, начал работу в 1999 году.


Отсюда:
https://www.bbc.com/russian/features-46674720

По ссылке больше фотографий.

ПРИНЦ УИЛЬЯМ – СЫН ПРИНЦЕССЫ ДИАНЫ


Принц Уильям давно поддерживает благотворительную организацию Heads Together, которая помогает людям с душевными заболеваниями


Принц Уильям, герцог Кембриджский, в интервью журналу GQ рассказал о своих чувствах к своей матери, принцессе Диане, погибшей в автокатастрофе в Париже почти 20 лет назад.

По словам принца, он до сих пор сожалеет, что не может обратиться к ней за советом, и что она так и не увидела его жену Кэтрин и их детей, принца Джорджа и принцессу Шарлотту.

В интервью принц Уильям сказал, что стабильность в семейной жизни для него чрезвычайно важна, и что он твердо намерен добиться того, чтобы его дети знали о жизни за пределами стен дворца.


Принцесса Диана с сыновьями, принцем Уильямом (справа) и принцем Гарри (в центре) в 1995 году

"Я бы не мог исполнять свои обязанности без стабильной семьи. Для меня очень важна эта стабильность. Я хочу, чтобы мои дети выросли в атмосфере счастья, стабильности и безопасности".


Принц Чарльз, принц Гарри, граф Спенсер, принц Уильям и герцог Эдинбургский (слева направо) на похоронах принцессы Дианы в Вестминстерском аббатстве

Он добавил, что гибель матери стала для него таким потрясением, что он не мог разговаривать об этом вплоть до недавнего времени.

"Мне теперь легче, и я могу говорить об этом более открыто", - сказал герцог Кембриджский.

"Для этого мне понадобилось почти 20 лет. Мне по-прежнему сложно это делать. Потому что это было не так, как у других людей - все знали о том, что произошло, все знают эту историю, все ее [принцессу Диану] знали".


По словам принца, он до сих пор сожалеет, что его мать принцесса Диана так и не встретила его жену Кэтрин и их детей принца Джорджа и принцессу Шарлотту


Принц Уильям согласился на это интервью в рамках кампании поддержки благотворительной организации Heads Together, которая помогает людям с душевными заболеваниями.

"Главная цель - уничтожить табу. Невозможно ничего добиться до тех пор, пока это не будет сделано. Люди [с душевными заболеваниями] не могут получить помощь, если стыдятся своего заболевания. Ведь, в конце концов, сейчас уже XXI век", - говорит герцог Кембриджский.

"Я серьезно шокирован тем, как много людей живут в страхе и в изоляции из-за своих душевных болезней. Я просто этого не понимаю. Я знаю, что кажусь многим сдержанным и стеснительным человеком, я не всегда демонстрирую свои эмоции, но за закрытыми дверями я думаю о многом. Я полагаюсь на других, на их точку зрения, и я убежден в необходимости обсуждать этот вопрос".

Отсюда:
http://www.bbc.com/russian/news-40086387

ПТИЦА-НАРЦИСС

Птица-нарцисс стала звездой интернета

Эксперт по дикой природе из Австралии Кейтлин Рейнор увидела птицу, которая завороженно смотрит на свое отражение, и испугалась, что самолюбование обеспокоит людей. Поэтому она разместила в «Твиттере» пост об этом случае.
«Я – встралийская авдотка, — объяснялось в сообщении. — Со мной все прекрасно. Я просто люблю смотреть на себя в окно».
И пост сделал птицу интернет-звездой.
ffc4dbe3.jpg
© NICK WIGGINS

Фотография, которая была сделана в Квинслендском технологическом университете в Брисбене (Австралия), была размещена онлайн, и многие ее расшарили.
«Фотосет птицы-нарцисса», — написал один пользователь «Твиттера». «Не только людям, которые тщеславны и эгоцентричны, нравится глазеть на себя», — прокомментировал другой.

Студенты университета даже создали страницу на «Фейсбуке» и размещали там мемы.

Марк Зита, который создал страницу, сказал, что птица привлекла внимание в общежитии, у которого простояла «хороших восемь часов». Он и его однокурсники были озадачены странным явлением.

Но эксперты говорят, что ничего аномального в поведении авдотки нет. «Австралийские авдотки — преимущественно ночные птицы, и они не привыкли видеть свое отражение», — говорит Кейтлин Рейнор.

«Авдотка не агрессивна. Она просто была восхищена „другой птицей“ в отражении».

Ранее в году член городского совета Брисбена Райан Мерфи разместил пост о похожем посетителе рядом со своим офисом. Он дал ему прозвище «Сэр Керр Лью». Авдотка улетала ночью и возвращалась каждый день в течение месяца.

Отсюда:
https://www.gismeteo.ru/news/sobytiya/23084-ptitsa-nartsiss-stala-zvezdoy-interneta/

НАДЕЖДА ЛАМАНОВА

Оригинал взят у sadalskij в Гениальной Надежде Петровне Ламановой ору во все горло "браво, бис!" - К.С.Станиславский, 1933 год.
28.06.2016
Пригласил сердечную компанию на пару алкогольных часов в "Тифлис",
но перед этим решил накормить их пищей духовной:
отвел в Гостиный двор в Музей моды, где открылась выставка, посвященная 155-летию Надежды Ламановой.


Collapse )


ИНТЕРВЬЮ БРОДСКОГО НА БИ-БИ-СИ. ОБ АХМАТОВОЙ


20 лет назад умер Иосиф Бродский



ИОСИФ БРОДСКИЙ: "АХМАТОВА УЧИТ СДЕРЖАННОСТИ"

К 75-летнему юбилею Иосифа Бродского Русская служба Би-би-си публикует интервью, которое поэт дал журналисту Наталье Рубинштейн об Анне Ахматовой и ее влиянии на него.

Наталья Рубинштейн: Как состоялось твое знакомство с Анной Андреевной Ахматовой? С чего оно началось?

Иосиф Бродский: началось все с того, что один из моих близких друзей, замечательный поэт, один из самых замечательных поэтов, которых земля рождала, предложил мне отправиться в Комарово и познакомиться с Ахматовой. Это было в 1962м году, если я не ошибаюсь, где-то в конце лета. По тем временам, мне было, наверное, 21 или 22 года, и я не был читателем Ахматовой, то есть я не очень хорошо себе представлял, к кому я еду. Я знал пять или шесть стихотворений, самый минимум. Мы отправились в Комарово, после некоторых мытарств с адресом и так далее, приключений, мы пришли по правильному адресу. Знакомство состоялось, чисто формальное. Тем не менее, какой-то минимум взаимной приязни был ощутим.

На протяжении двух или трех месяцев впоследствии я продолжал наезжать в Комарово, либо сам, либо с кем-нибудь из моих друзей, и навещал Анну Андреевну. Но это носило характер скорее вылазок за город, нежели общения с великим поэтом. Во время этих встреч я показывал Анне Андреевне свои стихотворения, которые она хвалила, она мне показывала свои. То есть чисто профессиональный поэтический контакт имел место. Это действительно носило, скорее, характер поверхностный. Пока в один прекрасный день, возвращаясь вечером из Комарово, в переполненном поезде, набитом до отказа – это, видимо, был воскресный вечер. Поезд трясло, как обычно, он несся на большой скорости, и вдруг в моем сознании всплыла одна фраза, одна строчка из ахматовских стихов. И вдруг я в какое-то мгновение, видимо, то, что японцы называют сатори или откровение, я вдруг понял, с кем я имею дело. Кого я вижу, к кому я наезжаю в гости раз или два в неделю в Комарово. Вдруг каким-то образом все стало понятным, значительным. То есть произошел некоторый, едва ли не душевный, переворот.

H.Р.: Я могу спросить Вас, какая это была строчка?

И.Б.: "Меня, как реку, суровая эпоха повернула".

H.Р.: И с этого момента началось какое-то другое общение?

И.Б.: В общем да, общение началось совершенно другое. Может быть, это звучит немножечко возвышенно, но началось общение не лиц, глаз, органов зрения, слуха и так далее, началось, по крайней мере, с моей стороны. Но я думаю, одностороннее общение такого рода невозможно, началось общение душ.

H.Р.: Вы не ошибаетесь, об этом остались свидетельства. Исайя Берлин записывает свой разговор с Ахматовой в 1965 году, и приводит ее слова так: "Было много талантливых поэтов среди младшего поколения. Лучшим из них был Бродский, которого, как она выразилась, "она сама вырастила".Что стоит за этими словами, что значит "вырастила"?

И.Б.: Я сталкиваюсь с этой фразой впервые, это ужасно приятно слышать. В одном ее поведении, выражении лица, повороте головы - во всем этом содержался совершенно невероятный урок. Один пример: никто и ничто не научил меня так понимать и прощать все – людей, обстоятельства, природу, безразличие высших сфер, как она.

H.Р.: То есть действительно вырастила, и имела право сказать это о Вас?

И.Б.: Я думаю, что да.

H.Р.: Если Вам эти слова незнакомы, то я почитаю Вам дальше, чтобы Вам и дальше было приятно. Что Ахматова говорила Берлину.

И.Б.: Может быть, не надо? Нет?

H.Р.: Нет, я хочу услышать какой-нибудь отклик. "Она говорила так о том окружении молодых поэтов, которое было вокруг нее в начале 60х годов: они затмят всех нас, сказала она, - поверьте, я, Пастернак, Мандельштам и Цветаева – все мы находимся в конце долгого периода развития, начавшегося еще в XIX веке. Мои друзья и я думали, что мы говорим подлинным голосом XX столетия. Но настоящее начало пришло лишь с этими, новыми поэтами. Пока они находятся под замком, но придет время, они вырвутся на свободу и изумят весь мир". Вызывают ли эти слова у Вас какой-то отклик, сбылись ли они? Как Вы смотрите на них сегодня?

И.Б.: У меня от этих слов мурашки идут. В известной степени это правда. Ахматова была человеком чрезвычайно высокого профессионализма. Больше всего ее интересовало, говорит ли поэт, говорит ли поэзия, русская поэзия, языком своего времени. Одна из похвал, которые ей представлялись наиболее высокими, была фраза: "Такого по-русски еще не было". Или, лучше того: "Такого еще не было". Эта оценка была профессиональной не только потому, что в русской литературе такого еще не было.

Ахматова была человеком чрезвычайно начитанным – она читала по-английски, по-французски, по-немецки, по-итальянски с большой легкостью. Это, возвращаясь к этой фразе, что она нас вырастила, это правда. Я помню, что впервые "Ромео и Джульетту" по-английски я услышал в ее чтении. Как, впрочем, и куски из "Божественной Комедии". По-итальянски. В ее чтении. Но дело не в этом. И, действительно, это ее в высшей степени интересовало - современность звучания. До известной степени она права и не права.

Затмить эту четверку – ее, Мандельштама, Цветаеву, Пастернака – это и невозможно, и ненужно. Это немыслимо. И, тем не менее, я понимаю, что она говорила. Потому что, действительно, с определенной точки зрения, не знаю, как ее сформулировать, можно почувствовать элемент архаики. Но я думаю, что это не так. Вырвались ли мы на свободу? Удивляем ли мы мир? Я думаю, что, до известной степени, да. Мир, до известной степени, по крайней мере, англоязычный мир, ошеломлен тем, что он читает в переводах на английский с русского, и именно Ахматову, Пастернака, Мандельштама и Цветаеву.

H.Р.: Существовал ли между Вами и Ахматовой обмен стихами, посвященными друг другу?

И.Б.: Это было. Нас было четверо и мы все ей писали стихи в огромном количестве. Как, впрочем, и она посвящала некоторым из нас стихотворения, или брала эпиграфы из наших стихотворений. Дело не только в этом, дело в том, что взаимоотношения были действительно чрезвычайно интересными, чрезвычайно профессиональными. Мы обсуждали то, что мы читали, что мы слышали. Я помню, я привозил ей корзинами, что называется, пластинки, той музыки, которую она, может быть, более или менее и не знала. Я ей показывал стихи самых разнообразных современных поэтов, и не только русских, но и англоязычных, и прочих.

Имея в виду нас четверых, Анна Андреевна употребляла выражение "волшебный собор". Я не думаю, что, говоря о новой русской поэзии, она имела в виду исключительно нас, но, в значительной степени именно нас, потому что мы все тогда были, что называется, "мальчики", это было довольно давно.

Может быть, я преувеличиваю, ретроспективно льщу себе, или нам. Но она виделась с нами очень часто, иногда не проходило и недели, чтобы кто-нибудь из нас четверых не появлялся в Комарово или на улице Ленина в Ленинграде, или в Москве, где она бывала наездами. Я думаю, за этим стояла ее добрая воля, которая диктовалась не только ее расположением к молодым людям, которые хорошо относятся к ней как к поэту, но, помимо всего прочего, чисто профессиональным интересом.

H.Р.: У Ахматовой не было никакого отталкивания от новой культуры, от неизвестного, чужого поколения?

И.Б.: Ничуть не бывало. Ей нравились поэты чрезвычайно разнообразные. Скажем, мы, до известной степени были ленинградцы, петербуржцы, если угодно. Но ей нравились поэты и совершенно другого порядка, она, например, помню, сильно нахваливала московского поэта Володю Корнилова, да и многих других. Я просто упоминаю Корнилова, как одно из имен. Единственное отталкивание, которое имело место быть, это отталкивание от молодых людей в Москве, которые, как ни горько и ни стыдно, представляли русскую поэзию за рубежом в то время. И были весьма популярны как, впрочем, они и сейчас популярны среди молодежи. Я имею в виду Евтушенко и Вознесенского.

H.Р.: И даже она резко отзывалась об Ахмадуллиной, как это сохранилось в воспоминаниях.

И.Б.: Она относилась к Бэлле сдержанно, но, в общем, я думаю, хорошо, хотя ее несколько раздражали, огорчали случаи вульгарного отношения, то, что она называла "наскоками". Я помню, у Бэллы стихотворение довольно длинное про Пушкина и Гончарову. Я помню, что Анна Андреевна отнеслась к этому с определенной долей суровости и неприязни, потому что ей показалось, и, я думаю, правильно, что Ахмадуллина несколько фривольно обращается с материалом, который для всех нас – нечто святое.

H.Р.: Сейчас много есть мемуаров об Ахматовой, и одни довольно недавно, два года назад, были напечатаны в "Гранях". Их написали Копелев и Орлова. Там, вспоминая один разговор с ней, они приводят ее слова: "Я однажды призналась Бродскому в белой зависти – читала и думала "вот это ты должна была бы написать, и вот это". Завидовала каждому слову, каждой рифме". Вы не помните такого случая? Каким стихам позавидовала Ахматова?

И.Б.: Я не помню. Это опять-таки для меня неожиданность. Я помню массу разговоров о самых разнообразных стихотворениях. Возвращаясь к той фразе, которую она сказала Берлину, что она нас вырастила, в частности, меня, я думаю - да. Сейчас мне придется сказать несколько слов о себе. Это, вообще, нескромность, но это неизбежно. Я помню, что лет до 23-24 я писал стихи, в общем, благодаря творческому инстинкту молодости, когда человек пишет стихи и так далее. Одни были лучше, другие хуже, одни могли нравиться, другие нет, какие-то стихи становились популярными, какие-то нет, дело не в этом. Это все было стихописание.

Я помню один случай, когда я приехал к Анне Андреевне, и я привез стихотворение, которое назвалось "Большая элегия Джону Донну". И она мне сказала: "Вы не знаете, что Вы сделали". Она этого не уточняла, хотя у меня было смутное ощущение о том, какое это стихотворение, что в нем написано, что в нем сделано. Вот тут, я думаю, и началась моя более-менее профессиональная жизнь. С этой ее фразы.

Я хотел еще добавить бы одну вещь. Я просто хотел сказать о том влиянии, которое она оказала на всю последующую русскую поэзию ХХ века. Я думаю, она больше на мужчин, чем на женщин… хотя среди женщин у нее оказалось больше эпигонов.

H.Р.: Чувствуете ли Вы в своей поэзии влияние Ахматовой?

И.Б.: Конечно. Она учит, по крайней мере, русского поэта одной вещи – а именно, сдержанности тона. Это качество, при отсутствии знания этого поэта, то есть Ахматовой, в общем, до этого самому трудно додуматься, трудно дожить. У поэта-мужчины есть тенденция навязать себя аудитории, навязать себя читателю. Не говоря уже о потомстве. Заговорить, что называется, во весь голос.

H.Р.: Да, особенно при эмоциональной раскрытости русской традиции.

И.Б.: Да. Совершенно верно. Ахматова учит сдержанности.

H.Р.: И напоследок я позволю себе задать один просто ленинградский вопрос. Означало ли присутствие Ахматовой в Ленинграде в 60-е годы, определяло ли оно какое-то отличие в литературе, в атмосфере ленинградской, по сравнению, скажем, с московской?

И.Б.: Атмосфера этого места, этого города, конечно, отличается от московской, всегда отличалась, на протяжении ста лет. Вы знаете это стихотворение Баратынского:

"На все свой ход, на все свои законы. Меж люлькою и гробом спит Москва; Но и до ней, глухой, дошла молва, Что скучен вист и веселей салоны Отборные, где есть уму простор, Где властвует не вист, а разговор. И погналась за модой новосветской, Но погналась старуха непутем: Салоны есть, - но этот смотрит детской, А тот, увы! глядит гошпиталем."

То есть разница существовала всегда. Но даже в наше время, когда, не скажу духовная, но душевная и культурная жизнь в сильной степени зиждилась на этих "последних из могикан", все-таки, я думаю, Ленинград был счастливей, чем Москва. Говоря это, я имею в виду как раз присутствие Ахматовой в Ленинграде, которое было предпочтительнее (но это мое собственное убеждение или предубеждение) присутствия Пастернака в Москве.

Потому что, как это ни странно, я не знаю, как это объяснить, есть нечто в том, что Ахматова – женщина, а Пастернак – мужчина. Русской поэзии невероятно повезло в этом отношении. За этим стоит нечто грандиозное. Поэзия, голос поэтический, идея поэзии – она лишена признаков пола. Это не мужчина, не женщина, это – лирическое начало.

Когда Муза диктует, она диктует и мужчине, и женщине. Но, я думаю, что в случае, когда она диктует мужчине, мужчина скорее заносится и начинает думать, что он – автор стихотворения. В то время как с женщиной, я думаю, это происходит несколько реже. По крайней мере, в творчестве Ахматовой заметно, что ей кто-то или что-то диктует. Она и сама об этом говорит довольно часто. Понятно, что это – троп, речевая фигура - "мне кто-то диктует" – но, в ее случае, это нужно принимать буквальнее.

Если принять во внимание все, что с ней произошло, все ее личные, семейные катастрофы, то, что произошло с двумя ее мужьями, с ее сыном, и так далее, естественно было ожидать бабы, кричащей о своем горе. Если бы это произошло с мужчиной, он завыл бы по-бабьи. Женщина, в данном случае, Ахматова, не кричит, она просто говорит. Она не эксплуатирует лирическое начало. Она ведет себя как мужчина, нежели как женщина. Потому что поэзию часто эксплуатируют и тогда поэзия перестает быть правдой. Поэзия становится личным делом.

Отсюда:
http://www.bbc.com/russian/society/2015/05/150523_brodsky_interview
По ссылке видео этого интервью, камера только на Бродском.

Здесь
http://www.bbc.com/russian/multimedia/2011/05/110524_live_report_brodsky_exile
фоторепортаж "Счастливая ссылка Бродского". 11 фотографий из Норенской.

ПЕРСИКИ В ПРИГОРОДЕ ПАРИЖА

ГРУДЬ ВЕНЕРЫ И КРУГЛЫЕ ЩЕКИ ПЕРСИКОВ

Гелия Певзнер


Персиковые стены в парижском пригороде Монтрее (Montreuil)

Этот красавец унаследовал от своей родины имя, медовый вкус, нежную кожу и формы, которым позавидовала бы восточная танцовщица. Персик — дитя юга. Но его самые знаменитые сорта на протяжении двухсот лет росли под серым парижским небом. За лучшими французскими персиками отправимся в столичный пригород, город Монтрей.

Сорта Монтрейского персика называются «Полнотелая красотка», «Пышная Мадлон» или «Грудь Венеры». Чтобы попасть туда, где они росли, от мэрии Монтрея нужно подниматься по извилистым улицам, а те следуют по следам тропинок, которые когда-то пробирались между холмами. Холмы есть и сейчас, только они давно застроены домами. Но кто говорит «холмы», говорит «виноградник». Как и многие другие территории вокруг Парижа, Монтрей сначала производил вино для ненасытной столицы. Но вскоре нашел более выгодный способ существования. Рассказывает Фиора Банги, секретарь ассоциации «Персиковые стены в Монтрее».


Почтовая открытка с видом на персиковые стены в Монтрее

Фиора Банги: История Монтрея — это история сельскохозяйственная. Здесь возделывали культуры еще в Средние века. Само геологическое строение этого места создавало условия для сельского хозяйства. Территория очень обширная, и повсюду холмы, а значит, можно было выращивать виноград и производить вино. Холмы с виноградниками начинались прямо от церкви Святых Петра и Павла, в историческом центре Монтрея. И уже в XVI веке местные жители заметили, что если участок защитить от ветра стеной, то у вас будет достаточно солнца, чтобы выращивать деревья, которые его особенно любят. Особенно, если этот участок — на холмах. Тогда они стали выращивать персиковые деревья и разработали для этого технику «персиковых стен». В почвах Монрея было много гипса, его можно было брать прямо из карьеров. Три больших карьера располагались там, где сегодня находятся три крупных городских парка. Под стены закладывали фундамент примерно метровой глубины, а камни брали прямо в земле. Стены были до трех метров высоты и примерно такой же длины.
Collapse )
Отсюда:
http://ru.rfi.fr/stil-zhizni/20150602-persikovye-steny-v-montree/

МОНОЛОГ БРОДСКОГО

К 75-летию со дня рождения Иосифа Бродского. Запись немецкой переводчицы Биргит Файт, 1991, Лондон


Игорь Померанцев
Опубликовано 22.05.2015 20:05

Иосиф БРОДСКИЙ:

У меня нет ни философии, ни принципов, ни убеждений, у меня есть только нервы. Я просто не в состоянии подробно излагать свои соображения, я способен только реагировать. Я в некотором роде как собака или, лучше, как кот. Когда мне что-то нравится, я сам принюхиваюсь, облизываюсь. Главный орган, которым я руководствуюсь — орган чувства, обоняние. Всякому человеку моего возраста, да еще выросшего там, где я вырос, присуща аллергия. Фрейд замечательный господин в своем роде, он расширил наши представления о самих себе, если бы Фрейда не было, он был бы тем же самым человеком. Мое сознание функционировало точно таким же образом. Как, впрочем, если бы не было Маркса. В моем деле эти люди бесполезны. Ахматова говорила: «Фрейд — враг номер один». Я с этим полностью согласен. Простой пример глупости этого господина: его утверждение о природе творчества, что оно является сублимацией — это полный бред. Потому что и творческий процесс, и эротическая активность, они на самом деле сами по себе, не одно является сублимацией другого, а оба являются сублимацией творческого начала.
Collapse )
Отсюда:
http://www.svoboda.org/content/transcript/27016363.html

2015.04.25. БОЛЬШОЙ. СВАДЬБА ФИГАРО



Wolfgang Amadeus MOZART (1756 – 1791)

Дирижер-постановщик — Уильям ЛЕЙСИ
Режиссер-постановщик — Евгений ПИСАРЕВ
Художник-постановщик — Зиновий МАРГОЛИН
Художник по костюмам — Виктория СЕВРЮКОВА
Художник по свету — Дамир ИСМАГИЛОВ
Хореограф — Альберт АЛЬБЕРТС
Главный хормейстер — Валерий БОРИСОВ

Дирижер – Уильям ЛЕЙСИ

Граф Альмавива – Константин ШУШАКОВ
Графиня Альмавива – Анна КРАЙНИКОВА
Сюзанна, невеста Фигаро – Анна АГЛАТОВА
Фигаро – Александр ВИНОГРАДОВ
Керубино, паж графа – Юлия МАЗУРОВА
Марселина – Ирина РУБЦОВА
Бартоло, доктор из Севильи – Олег ЦЫБУЛЬКО
Базилио, учитель пения – Станислав МОСТОВОЙ
Дон Курцио, судья – Богдан ВОЛКОВ
Барбарина, дочь Антонио – Руслана КОВАЛЬ
Антонио, садовник и дядя Сюзанны – Валерий ГИЛЬМАНОВ

Партия хаммерклавира – Артем ГРИШАЕВ


Граф – Константин Шушаков, Керубино – Юлия Мазурова, Базилио – Станислав Мостовой


Граф – Константин Шушаков, Графиня – Анна Крайникова, Сюзанна – Анна Аглатова, Фигаро – Александр Виноградов


Бартоло – Олег Цыбулько, Сюзанна – Анна Аглатова, Фигаро – Александр Виноградов, Марселина – Ирина Рубцова


Сюзанна – Анна Аглатова, Графиня – Анна Крайникова


В автомобиле – Граф (Константин Шушаков)

По фотографиям видно, что все изобразительное решение следует Мондриану. Кстати, у Мондриана был проект оформления спектакля (по-видимому, неосуществленнный) именно такими вдвижными коробочками. Так и здесь: уплывают внутрь элементы расчеренной квадратами плоскости и оказываются то пространством для дуэта Фигаро и Сюзанны (предварительно дзанни втаскивают туда диванчик; вся мебель, ее очень немного, из 60-х годов прошлого века), то комнатой Графини. Иногда действие выплескивается на плоскость сцены. Позади на разных уровнях могут оказаться пейзане (хор). Керубино – этакий Элвис Пресли с красной гитарой (когда его прячут сбоку от спальни Графини и делают вид, что ключ потерян, он держит гитару так, чтобы ударить по голове любого, кто туда попадет). Всякие гэги; поскольку опера все-таки без крови, а наоборот, веселая, это не действует на нервы.

Скорее раздражала Крайникова – ну просто из рук вон. Лучше всех был Виноградов, предполагаю, что и Миминошвили, которого слышала в концертном исполнении еще с Синайским в Зале чайковского, тоже должен был быть неплох. Вообще: помимо Графини все не слишком раздражали. Шушаков – как я не понимала во время конкурса Пласидо Доминго (OPERALIA), почему он прошел дальше второго тура, так и сейчас ничего выдающегося в нем не нахожу. Ну, поет, не фальшивит, но как бы недостаточно этого. Голос просто неинтересный.

Виноградова слышу в первый раз; ниже – о нем.
Collapse )

ОЛЕГ БАСИЛАШВИЛИ

МАЙЯ ПЕШКОВА: Совпали две даты: 80-летие Олега Валериановича Басилашвили и открытие после трехлетней реконструкции Большого драматического театра. На групповой фотографии сотрудников БДТ в праздничный день увидела Маринику, внучку актера. Да как ее не узнать? Повзрослевшую нашу девочку, дочку любимой коллеги Ксении Басилашвили. Вот и вспомнился промозглый день, когда была гостьей в столичной квартире Олега Валериановича у Покровских ворот. С юбилеем, Олег Валерианович! Повторяю программу «Непрошедшее время» от февраля 99-го года.

Олег Басилашвили – москвич. Он родился у Покровских ворот в семье известного лингвиста, создателя словаря Пушкина Ирины Сергеевны Ильинской. Из воспоминаний Олега Басилашвили.

ОЛЕГ БАСИЛАШВИЛИ: Вот эта квартира, в которой мы с Вами сейчас находимся, она была куплена моим дедом в тысяча девятьсот, кажется, 11-м или 10-м году. Жили они до этого на Солянке. На Солянке произошла трагедия – умер брат моей мамы совершенно неожиданно и быстро. Ну, и поэтому семья в панике переехала с того места вот сюда. Квартира из 4-х комнат. Она считалась не престижной особенно. Дедушка мой был московский архитектор церковный, в основном церковный, но и такой мирской тоже. Он окончил школу живописи, ваяния и зодчества на Мясницкой с малой серебряной… с большой серебряной медалью. Сначала с малой, потом остался еще на 1 год, чтобы получить золотую, но на золото не потянул. Вот получил большую серебряную медаль. Вся его родня происходила от попов, от священников. И мой прадед и прапрадед, и прапрапрадед, все они священники московских и ближнемосковских церквей. А бабушка моя, она епархиалка, тоже из такого рода семьи. Воспитывалась в епархиальном училище. Поэтому в основном, так сказать, был такой православный священнический союз. Дед мой окончил духовную семинарию. Но когда настал черед ему брать приход, он должен был жениться обязательно. Ему очень не понравилась поповна, которая была предназначена ему в жены. А у него была тяга к рисованию, поэтому он пошел к моему прадеду и сказал, что родитель – он так его называл, – родитель, я не хочу быть священником, меня тянет вот архитектура, рисование. Ну, тот сказал: «Я тебя на это благословляю. Но денег, уж ты извини, я тебе не дам, потому что мне еще надо 4 дочери и 3 брата, их надо тоже воспитывать. Я тебе образование дал, теперь уж крутись, как хочешь». Дед стал крутиться. Ночами он калькировал. Вообще и женился вот на моей бабушке, родился ребенок, калькировал. Какой-то дом они наняли 2-этажный. Там, где ЦК КПСС бывшее ныне, президентская администрация. Там, значит, они сдавали этот дом что-то. В общем, крутились, как могли. В результате он, в общем, стал уважаемым архитектором. Даже получил звание потомственного почетного гражданина города Москвы, за что на Лубянке в свое время был жестоко избит и подвергался репрессиям. Правда, был выпущен в результате оттуда.

Когда моя мама в 917-м году после революции, их уплотнили, эту квартиру. И она превратилась в коммунальную. Была поселена сюда акушерка Леперинского родильного дома, который тут находится напротив, Марья Исакиевна Хоргес и семья рабочих: Настасья Васильевна Маркова, Константин Федорович Муравьев, их мать Агаша и кот Барсик. И моя семья, состоявшая из дедушки, бабушки, мамы. И еще жила с давних времен то ли горничная, то ли фрейлина, от которой они потом уже избавились. Дом внизу, значит, вот лестница, по которой Вы не пошли, она была покрыта ковром. Внизу стоял швейцар Парфен Назарович. На 2-м этаже был диван с отделениями для галош, для зонтов. Пальма там стояла. В общем, все как полагается. Но потом постепенно как в доме у профессора Преображенского у Булгакова все это исчезло. Галоши были сворованы новой властью. Ковры тоже реквизированы. Люди заходили, стали мочиться в этом парадном. Ну, все как полагается. Ну, вот с этими двумя семьями очень наши сдружились. И квартира из коммунальной… собственно оставалась коммунальной она уютную братскую квартиру, коммуналку. Ну, вот до сих пор эта квартира и есть коммунальная. Все старые жильцы уже померли кроме меня одного, который здесь родился в 34-м году. Живут другие люди. Но когда я выхожу на кухню курить или там что-нибудь чай кипятить, то мне всегда приятно, потому что приходят люди, о чем-то мы говорим, так сказать, какая-то такая старомосковская коммунальная жизнь.

Мама моя решила поступить в университет. Она сразу как-то воспылала любовью вот к языку, к филологии, к лингвистике и так далее. Решила поступить на филологический факультет Московского университета. И она поступила туда, сдав экзамены. Но когда выяснилось, что она дочь почетного гражданина города Москвы и не является дочерью рабочего или крестьянина, ее в университет не приняли, не зачислили. Она была очень расстроена, видимо, плакала, пришла к моему деду и говорит: «Как же быть мне? Вот так и так, не принимают меня в университет, потому что ты у меня, значит, архитектор». На что он сказал: «Доченька, а тебе что важно? Знания получить или диплом?» Она сказала: «Знания, конечно». «Ну, так иди, ходи на эти лекции, сиди на них и получай знания. А там видно будет». И стала мама ходить в Московский университет на все лекции, стала одной из лучших студенток. И как-то так все к ней привыкли, что считали ее студенткой университета чуть ли не до 3-го курса. А где-то на 3-м или в конце 2-го выяснилось, что она не студентка. Ну, и профессура просто зачислила ее в качестве студентки, и она окончила Московский государственный университет, в котором она познакомилась с моим отцом. И, значит, в результате появился я на свет. Такова была ее такая студенческая судьба. Наш соседка Настасья Васильевна Маркова, которая в свое время была вселена в 17-м году, которой, к сожалению, сейчас уже нет на свете, – царство ей небесное, – часто роптала на то, что дескать вот ты, Ирина, у тебя вот деньги есть, ты доктор наук, а где уж нам необразованным, где уж нам, куда уж нам. Я помню, как мама, которая очень о ней заботилась, об этой Настасье Васильевне, покупала и кормила. Но однажды она ей сказала: «Настя, грех Вам жаловаться. Вы пришли в красной косынке в нашу квартиру. Вы без экзаменов могли поступить в тот же самый университет на тот же самый факультет. Вы же не пошли туда. А меня не приняли, а я училась. Теперь я стала доктором наук, а Вы занимаетесь тем, чем Вы занимаетесь. Чего Вы ропщете? Вы сами избрали себе такую судьбу, потому что у Вас было значительно больше шансов заниматься наукой, чем у меня».

Вы знаете, мальчишка, он как-то мало интересуется делами родителей, чем они там занимаются особенно, тем более такая скучная, как казалось, материя как филология и так далее. Но я помню прекрасно, как в наш дом приходили некоторые интересные очень люди, которых я до сих пор искренне люблю. Ну, например, Александр Александрович Реформатский, Борода как его называли. Да. Это был такой яростный поклонник моей мамы. Мама была довольно красивая, хорошенькая женщина. Чем-то она напоминала Ольгу Николаевну Андровскую, артистку Художественного театра в молодости, конечно. Ну, и он, так сказать, как бы за ней ухаживал платонически. И к этому очень терпеливо относился мой отец, иронично. А он приходил сюда, Александр Александрович, значит, со своей рыжей бородой, рыжими усами, в пенсне, по-моему. Или очки, или пенсне у него было. И ёрничал. От него всегда очень вкусно пахло хлебом, как мне казалось. Ну, как я теперь понимаю, это не хлебом пахло, а водочкой. Он всегда, так сказать, был немножечко подшофе. Но это не мешало быть ему умным, остроумным и довольно очень интересным человеком. Ну, они пускались в философские, филологические споры. Была масса всяких острот и так далее, и тому подобное я помню. Его обожали совершенно студенты, Александра Александровича Реформатского, потому что он был свой, так сказать, до конца. Это он написал на доске, говоря о том, что законы языка, они равны законам также другим законам жизни, ну, такие как физические законы, математические законы и прочие, что человек не в силах изменить этот закон, также как он не в силах изменить закон притяжения всемирного и так далее. Мы с ним спорили, потому что классовость и народ может изменить… Да, там? Он тогда привел один пример очень любопытный, Вам, наверное, известный. Он написал на доске грифельной мелом одно слово. Оно было начертано так: О-З-П-Е-Р-А-Н-Д – озперанд. И сказал: «Прочтите вслух». Все прочли: аспирант. Он говорит: «Почему вы читаете «аспирант»? Написано «озперанд», а вы читаете «аспирант». Что вам мешает прочесть так, как написано? Существует закон, по которому человек может выговорить это слово только как «аспирант», а не «озперанд», - он говорит. – Вот вы этому закону и послушны сейчас. Он вами руководит». Вот такой пример. Или я помню, когда он был отовсюду изгнан, а он был типичным представителем антимарристской школы, поэтому он был изгнан из пединститута, отовсюду. И книги его не печатали. И преподавательская деятельность его была не ограничена. В университете он преподавал. И книга его «Введение в языкознание», она была тщательно выругана, она и в статьях, и в дискуссиях и так далее считалась такой упадочной, какой-то буржуазной книгой и так далее. Глупость всякая. Но он восходил на кафедру Московского университета, брал эту книгу и громко говорил: «Вот книга многожды руганная, но другой нет». А студенты его обожали совершенно. Обожали. И во время Великой Отечественной войны, когда были дежурства в Мосгорпединституте, он оставался на все дежурства. И студенты оставались с ним. И его ставили в пример. Видите, вот вы все по домам разбегаетесь, а Александр Александрович, он остается, дежурит, на крышу идет ловить зажигалки и так далее, и с ним студенты. А потом выяснилось, что они, студенты и он выпили весь спирт из этих младенцев, которые там заспиртованы. Масса любопытных, всяких дурацких историй, связанных с Александром Александровичем.

Помню, как приезжал Роман Якобсон в свое время. Роман Якобсон, тот самый… Напролет болтал о Ромке Якобсоне и смешно потел, стихи уча. Роман Якобсон приехал после бегства из Советского Союза, из Советской России. Это был уже пятьдесят какой-то 5-й, 56-й год. Это был год, когда 1-й искусственный спутник был запущен. Почему я Вам скажу, почему я помню. Ну, и Александру Александровичу сказали: «Александр Александрович, Вы у нас такой знаток Москвы. Покажите им Москву как москвич, не официально, знаете, улица Горького и прочее. А вот Москва какая она есть». Он сказал: «Хорошо. Я им покажу». Купил он 4 маленькие чекушечки. Напротив института русского языка, где он тоже, кажется, работал, был пивной ларек. И он Романа Якобсона и компанию там из 3-х человек подвел к этому пивному ларьку и сказал, что вот прежде, чем вас знакомить с Москвой, я должен напоить вас нашим национальным напитком: пиво». Они говорят: «А почему в какой-то будке это продается, а не в пивном баре как сейчас, как всюду в мире?» Он говорит: «Ну, вот у нас в России в будке». Стояла очередь алкоголиков, которые там дрожали и дрожащими руками брали эти кружки с пивом. Он взял каждому по кружке, влил туда по чекушке водки и сказал: «Ну, поехали». И таким образом они открыли социалистическую Москву. Это тоже был номер, за которые он имел много всяких неприятностей. Но это что касается Александра Александровича. Глупые всякие воспоминания. А что касается его как ученого, мне очень трудно что-либо сказать, потому что я был еще совсем не смышленый пацан, просто знаю, что уважение, которым он пользовался и у мамы, и у ее товарищей. Помню также Владимира Николаевича Сидорова. Это тоже был крупный лингвист. В очень дружеских и тесных отношениях был с нашей семьей. Даже дачи у нас в Хотькове были рядом. Дома, избы бревенчатые построены. Так что каждое утро он приходил к нам на террасу, ел клубнику с молоком. И мы все сидели и обсуждали всякие проблемы, в том числе и литературные. Много интересного я помню от него. Вместе с мамой они работали и над словарем Пушкина, и над многими другими вещами. Много слышал я также и наблюдал, но уже ничего не могу рассказать и о Бархударове, допустим, которого я наблюдал в доме отдыха в Галиче, и о Панове, о Плотниковой-Робинсон, замечательной ее подруге, об Александре Дмитриевне Григорьевой, и о Викторе Давыдовиче Левине.

Виктор Давыдович Левин – еврей по национальности и по внешности 100-процентный еврей был 1000-процентным русским человеком. Он был настоящим филологом, русистом. Обожал свою профессию, язык. И был одним из наиболее уважаемых ученых в этой области. И одновременно с этим он был преданным и искренним коммунистом, и был руководителем партийной организации Института русского языка. Так случилось, что один или два работника этого института… по-моему, один из них был Файнберг, а второго фамилию я не помню к стыду своему. Они вышли на Красную площадь, протестуя против введения войск в Чехословакию, к лобному месту. За что были зверски избиты. Файнберг даже на суд не мог попасть, потому что представить его в таком виде с выбитым глазом было невозможно. Им было официально вменено в вину нарушение правил уличного движения, ибо они вышли на середину Красной площади, а там еще транспорт ездил. И Виктор Давыдович Левин обязан был как секретарь партийной организации устроить открытое партсобрание, на котором заклеймил бы вот этих изменников родины, мерзавцев, которые это сделали. Он решил их как-то спасти. И было организовано это собрание. И он выступил и сказал, что он клеймит позором людей, которые нарушили правила уличного движения на Красной площади, и требует для них строгой кары – 15 суток ареста, как полагается любому хулигану, который вышел… Ну, Вы сами понимаете, это была попытка их спасти и от психушек, от тюрем, от лагерей. Ну, естественно комитет Госбезопасности потребовал исключения его из партии, что и было сделано. Он был исключен из партии, естественно снят с поста секретаря партийной организации. И мало того, ему перекрыли шланги все. То есть ни одна работа его не могла быть напечатана. Они с мамой готовили какую-то книгу. Я забыл ее название. Значит, Левин и Ильинская. И маму вызвали в соответствующие органы, сказали, что книга может увидеть свет только, если будет одна фамилия – Ильинская. Левина не должно быть. Мама была поставлена перед выбором. Она сказала: «Виктор Давыдович, что же нам с Вами делать? Как быть?» Он сказал: «Вам что дороже? Чтобы книга увидела свет или чтобы была еврейская фамилия Левин на обложке?» Она сказала: «Чтоб книга увидела свет». «Это хорошо. Издавайте под своим именем, а гонорар поделим пополам». Что и было сделано. И Виктор Давыдович постепенно под давлением этих обстоятельств превратился, по крайней мере, на словах в ярого сиониста. Вдруг он понял, что родина, которую он так любил, предала его. И постепенно в нем созрело решение ехать в Израиль вместе со своими детьми, с женой. Что было сделано. Он уехал. Вы знаете, как люди уезжали за рубеж тогда. Это как на тот свет. Исчез, канул, уехал. Была масса слов, слез. Что Вы делаете, Виктор Давыдович? Куда Вам ехать? А он был, знаете, такой вот душа компании. Масса анекдотов, каких-то рассказов. И мало того, что он был душой компании, он был душой филологии. Но он вынужден был уехать и уехал в Израиль. И исчез. Какие-то слухи доходили, что он профессор, что где-то такое что-то преподает. Что? Неизвестно. И вот наш театр и я в его составе приехали на гастроли в Израиль, я поставил задачей найти Виктора Давыдовича. Я пошел в русскую лавку, думаю, наверное, он заходит в нее. И да, действительно. Мне назвали его адрес, телефон и все. Я ему позвонил и приехал в Иерусалим, где он жил. Это была очень интересная встреча. Он, правда, был уже парализован. У него был инсульт. То есть он плохо двигался. Я вспоминаю, как он часто приходил к нам домой и ласкал нашу собачку… У нас была собака по имени Тибо, фокстерьер, жесткошерстный фокстерьер. Я приехал к нему. Вот иерусалимский двор. Хамсин. Страшная жара. Это был уже поздний вечер, часов 8-9 вечера. Темно. Он меня встретил во дворе. Я его узнал. Он стоял, опираясь на палку. И когда он повел меня к двери входной, он свистнул и закричал: «Тибо! Тибо!», и выбежал точно такой же как у нас этот самый гладкошерстный фокстерьер. Он привел меня в свою квартиру. Меня встретили его родственники, жена и дети. Все было очень мило. Он сыпал анекдотами еврейскими, не еврейскими, но тщательно избегал воспоминаний о работе и над словарем, и над другими вещами, и вообще о работе в Институте русского языка. И когда я с ними расставался, я сказал, что дескать… нет, они приглашали еще раз. Я сказал: «Приезжайте вы. Теперь же возможно уже. Границы не так, не на замке уж на таком». На что жена его сказала мне: «Нет, нет. Мы не поедем. Зачем туда ехать в страну, которая его изгнала и так далее». Ну, что ж? В этом была своя правда. Ну, я простился с ним, поехал в Тель-Авив, где жил в гостинице. Прошло 2 дня, и накануне моего отлета вдруг раздается звонок днем. Звонит Виктор Давыдович. Что меня очень тронуло, он сказал, что, Олег, я не хотел расстраивать своих родственников, но я должен Вам сказать, чтобы Вы не верили всему тому, что я Вам говорил там, потому что единственное, чем я сейчас живу, это я включаю в 9 утра телевидение московское и смотрю до позднего вечера. Единственное, чем я живу, – это воспоминаниями о московском Институте русского языка, о своих товарищах. Я с ними разговариваю мысленно. Я прощу всем передать привет. Это самое дорогое, что у меня осталось в жизни. Это было очень трогательно и страшно, потому что человек… Да, он не хочет расстраивать свою семью. Ну, они придерживаются других позиций. Но вот он мне это сказал. Такое одиночество человеческое. Такая страшная судьба у человека. Хотя он, ну, как ученый он там процветал. И в Соединенных Штатах читал лекции и в Иерусалиме. Но все-таки была не родина. Ну, нельзя же назвать родиной страну, куда ты приехал уже на склоне лет.

Вспоминаю одну интересную вещь, связанную с моей мамой Ириной Сергеевной Ильинской. У нас в доме почему-то был такой, знаете, пинцет для марок, что ли. И вот если его взять за кончики, отпустить, он так начинал вибрировать. А у нас в коридоре висел телефон на стенке с двумя таким звонками сверху. И если вот этот вибрирующий пинцет приложить вот к этим звонкам, то раздавалась такая трель, которая напоминала телефонный звонок. А я мальчишкой этим часто пользовался и прикладывал, обманывал, там звонит телефон. Дурака валял. И вот однажды я так сделал. Мама сидела у себя в кабинете, там в комнате. «Я подойду», - сказал я. Это был не звонок. Это я имитировал этот звонок. Мама решила, что звонит телефон. Я подошел, говорю: «Да, да. Она… Да. Хорошо. Я передам». Она спрашивает: «Кто звонил?» Я говорю: «Из МГБ». Почему мне это в голову пришло, даже не понимаю. Но было очень модно тогда дело врачей и прочее. МГБ, КГБ. Все время это звучало по радио, во всех газетах. И вижу, она белая как мел стала. Я объяснял, что нет, нет. Дескать я пошутил. Ну, и на склоне лет уже на постели, где она умирала, она рассказала мне историю, что ее вызывали и делали вид, что вербуют. И сказали: «Вы нам должны докладывать». Мать сказала: «Дайте мне месяц на размышление». Они с отцом придумали такую вещь, когда ее вторично вызвали туда. Она сказала, что она согласна работать, но в форме, чтобы ей выдали форму, погоны и так далее. Она будет работать. Ей сказали: «Нет, нам нужен негласный сотрудник». Она сказала: «Негласным я не могу быть, потому что… Как это я буду следить? Пусть люди знают, что я работаю в Комитете государственной безопасности. Это необходимая работа. Дайте мне погоны, револьвер. Все. Я буду приходить и вызывать к себе людей, спрашивать, вам докладывать и все такое прочее». Короче говоря, выяснилось, что, конечно, такой сотрудник им был не нужен и, в общем, вызывали совсем не для сотрудничества, а вызывали совсем для другой цели. А что там у Вас в институте происходит, понимаете? Что-то Марр, анти-Марр? В чем тут дело? Мама решила сказать всю правду. Она тоже была антимарристской вместе с Александром Александровичем Реформатским. И она прочла им лекцию относительно Марра и его ошибочной теории. А Марр тогда был, ну, как бы краеугольным камнем нашей советской филологии. Она прочла эту лекцию. Она говорит: «Я говорила об этом часа полтора. Когда я кончила все это говорить, значит, какой-то чин сказал, спасибо Вам большое, спасибо. Проводил ее до дверей, сказал: «Ну, а вот с тем предложением, как Вы к нему относитесь?». Она говорит: «Я повторяю, выдайте мне погоны, форму, и я с удовольствием буду работать с вами». Он сказал: «Нет, в таком виде Вы нам не нужны», - сказал он и вдруг протянул руку, и сказал: «Побольше бы нам таких честных людей как Вы». И на этом ее контакты с комитетом кончились. У нее было много работ о Грибоедове, о языке Грибоедова. О языке декабристов она начинала работу, но не завершила эту работу. Затем ей показалось, что русский язык преподается в наших школах не достаточно систематично и трудно для учащихся, что надо базироваться на тех законах, которые существуют, вот о которых говорил Сан Саныч Реформатский. И она написала с группой 4 тома учебника русского языка для учителей. 1-й том вышел при ее жизни. Остальные 3 вышли уже после ее смерти. По 1-му томику были проведены в Харьковской, по-моему, в Харьковской школе. После целый класс занимался вот по этим учебникам. И как это ни странно, весь класс стал филологами после этого. Но, к сожалению, дальнейшего развития эта вот ее попытка переделывания преподавания русского языка в школе успеха не имела. Мало того, я обратился к новому министру просвещения или народного образования, уже когда Ельцин пришел к власти, очень симпатичный, милый человек. Сказал, что существует такая теория, может Вам это… Да, да, конечно. Я достану эти книги. Я возьму их. Мы прочтем и будем вводить в разных школах, в некоторых школах вот такую методику. Но так, по-моему, эти ничем и не кончилось. Мало того, я был на заседании северо-западного куста в Ленинграде тогдашнем педагогического состава. Ну, как артист что-то читал, была встреча с ними. И я им сказал, что существует такая книга для учителей, учебник для учителей, новая методика преподавания русского языка, и принес с собой эти 4 тома. Ни один из педагогов ко мне не подошел и не спросил. Я помню, мама называла их шкрабами – школьные работники. И отзывалась о большинстве из них, ну, не то, что с презрением, нет, я не могу так сказать, но с легким оттенком осуждения благодаря тому, что они преподавали по старинке и не были творческими людьми, так сказать, для них это уже стало обыденным делом преподавания. Люди терялись за строчками учебников.

2014.05.25. БОЛЬШОЙ. ПАМЯТИ КИРИЛЛА КОНДРАШИНА



Антонин Дворжак. Концерт для виолончели с оркестром.
Солист – Петр КОНДРАШИН, дирижер – Александр ДМИТРИЕВ

Дмитрий Шостакович. Пятая симфония

Из книги Льва Маркиза «Смычок в шкафу».

1 марта 1981 года я прилетел в Вену, оставив за спиной пару сотен друзей в аэропорту Шереметьево и пять десятков лет жизни в России со всеми мыслимыми и немыслимыми радостями и горестями.

Благодаря помощи друзей на Западе мы избежали печально знаменитых эмигрантских гостиниц и провели первую ночь в типично венском отеле – пансионе «Мария». Находился он в самом центре, недалеко от оперы.

Ранним утром 2 марта меня разбудил телефон. Не верю своим ушам: «Лева! Это говорит Кирилл. Я тебя не разбудил? Только что вернулся из Америки и узнал, что ты в Вене.

В голландском посольстве для тебя лежит приглашение приехать для переговоров в Королевскую консерваторию в Гааге. «Немедленно оформляй визу и приезжай! Шестого у меня день рождения, постарайся успеть!»

Я был несказанно обрадован, но и крайне удивлен. Отношения мои с Кириллом Петровичем в России не были истинно дружескими – скорее, приязненными, хотя за этим скрывалась определенная теплота. А тут сразу «ты» и заинтересованность в тоне и словах, не позволявшая усомниться в полной искренности говорившего.

Как дирижера я знал его, конечно, много лет, но по-настоящему познакомились мы в 1973 году. Я, как обычно, проводил лето в Салацгриве – маленьком рыбацком поселке в ста километрах от Риги, поблизости от эстонской границы.

Дальше под катом несколько страниц из книги Льва Маркиза о Кондрашине в жизни его, Маркиза, о последнем концерте Кондрашина и о его последних днях-часах. Кроме того, немного из биографии Кондрашина, о Концерте Дворжака, Пятой Симфонии Шостаковича, о внуке Кондрашина, дирижере А. Дмитриеве. И несколько слов от меня.
Collapse )