Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

ТО ЖЕ – ПО ВЕРСИИ BBC


По случаю дня рождения первого ребенка принца Уильяма и герцогини Кембриджской Кейт британская королевская семья опубликовала новые фотографии маленького Джорджа - третьего в очереди на престол.

22 июля принцу Джорджу исполняется шесть лет.

Две фотографии, на которых принц в майке английской сборной по футболу смеется и улыбается, сделаны в саду Кенсингтонского дворца - официальной резиденции герцога и герцогини Кембриджских. Третий снимок - во время семейных каникул. Все фотографии сделала сама герцогиня Кембриджская.

Принц Джордж Александр Луи, которого следует называть Его королевское высочество принц Джордж, третий в очереди на британский престол, после своего деда принца Чарльза и отца принца Уильяма.





Джордж окончил первый класс школы Thomas's Battersea, в сентябре пойдет во второй.

Отсюда:
https://www.bbc.com/russian/other-news-49067074

ИМПЕРАТОРСКИЙ ЦАРСКОСЕЛЬСКИЙ ЛИЦЕЙ

Царскосельский лицей открылся 207 лет назад

Царскосельский лицей открылся 207 лет назад

Лицей на рисунке XIX века / фото: wikipedia.org/

207 лет назад, 31 октября 1811 года (19 октября по старому стилю ), открылся Императорский Царскосельский лицей.

Лицей был основан по указу Александра I для обучения детей дворян.

Это высшее учебное заведение оказало огромное влияние на русскую культуру. Первый выпуск лицея состоялся 200 лет назад. Самый знаменитый выходец из него — Александр Пушкин, вместе с которым лицей окончили поэты Антон Дельвиг и Вильгельм Кюхельбекер, дипломат Александр Горчаков, адмирал Фёдор Матюшкин, декабрист Иван Пущин.

Внутренним управлением в лицее занимался ди⁠ректор, кандидатуру которого утверждал император. Первым ди⁠ректором был статский советник Василий Малиновский, выпускник Московского университета, сторонник реформаторских идей Сперанского, а с 1816 года — Егор Энгельгардт, который оставался на этом посту до 1822-го. Воспитанников в лицей набирали раз в три года, а общий срок обучения составлял шесть лет. На первый курс брали детей в возрасте от 10 до 14 лет.

Лицей действовал в Царском Селе по соседству с императорской резиденцией с 1811 по 1843 год, затем его перевели в Санкт-Петербург в здание Александринского сиротского дома и переименовали в Александровский. За всё время существования лицея в нём было 74 выпуска. После Октябрьской революции лицей закрыли. Сейчас во флигеле Екатерининского дворца в Царском Селе, где располагался лицей, действует филиал Пушкинского музея. В комнате №14, где жил Александр Пушкин, воссоздана скромная обстановка его лицейских будней.

Всероссийский день лицеиста традиционно отмечается 19 октября, хотя дата открытия Царскосельского лицея при пересчёте на новый стиль — именно 31 октября.

Василий Фёдорович Малиновский (17651814) — русский дипломат, публицист, просветитель. Первый директор Императорского Царскосельского Лицея. Отец Ивана Васильевича Малиновского, лицейского товарища Пушкина. Брат Алексея Фёдоровича и Павла Фёдоровича Малиновских.

В. Ф. Малиновский происходил из семьи духовного звания. Отец его, протоиерей, Фёдор Авксентьевич (1738—1811), служил при Московском университете. Семья Малиновских имела старинные связи с семьей Пушкиных; Павел Фёдорович Малиновский, был свидетелем на свадьбе родителей А. С. Пушкина. В 1781 году В. Ф. Малиновский после 6 лет учёбы окончил философский факультет Московского университета. Превосходно знал иностранные языки, в том числе греческий, древнегреческий и латынь.

В 1789 году начал работать переводчиком в русской дипломатической миссии в Лондоне. В конце 1791 года Малиновский был направлен переводчиком на конгресс в Яссы, завершивший русско-турецкую войну. В 1801 году после длительного перерыва в службе, В. Ф. Малиновский был назначен генеральным консулом в Молдавию. В Яссах он пробыл около двух лет и в 1802 году возвратился в Россию.

Публицист

По своём возвращении, Малиновский начал издавать журнал «Осенние вечера в котором напечатал свои статьи «О войне», «Любовь России», «История России», «Своя сторона». Выпустил в свет под инициалами «В. М.» «Рассуждения о войне и мире». В том же году обратился к канцлеру графу Кочубею В. П. с проектом «Об освобождении рабов» — одним из первых проектов отмены крепостного права в России.

В Москве Малиновский участвовал в работе медико-филантропического комитета, бесплатно директорствовал в доме трудолюбия, дававшем приют 30 девицам бедного состояния.

Директор Лицея

В июне 1811 года Василий Фёдорович Малиновский получил назначение на должность директора Царскосельского лицея. Тяжело сложилась его директорская пора. Сначала грянула война 1812 года, затем в этом же году умерла жена Малиновского, оставив на его попечении малолетних детей. Человек добрый и скромный, он содействовал установлению в Лицее дружественных отношений между наставниками и воспитанниками, не случайно в его семье лицеисты любили проводить досуг — в беседах с ним и его близкими. В своей записной книжке он сформулировал важный этический принцип:

Войну объявить лицемерию. Ценить выше малое внутреннее добро против великого наружного — даже уничтожить сие как полушку против фальшивой серебряной гривны, и пятак медный выше фальшивого рубля и червонца.


Портрет работы лицейского преподавателя рисования П. И. Пороховникова (1879)

Его́р Анто́нович Энгельга́рдт (при рождении Гео́рг Рейнго́льд Гу́став фон Энгельгардт, нем. Georg Rheingold Gustav von Engelhardt; 12 августа 1775, Рига15 января 1862) — русский писатель и педагог из рода Энгельгардтов.

Биография

Сын Антона-Иоанна Владимировича фон Энгельгардт и Христины-Беаты ди Приадда (ди Приауда), происходившей из семьи венецианских патрициев. В 1780 году был записан в лейб-гвардии Преображенский полк.

Воспитанием Энгельгардта занималась его умная и высокообразованная мать. Лет восьми был отдан в славившийся в то время в Петербурге пансион девиц Бардевик, где обучались мальчики и девочки. В числе учителей его были А. Шторх и Л. Крафт (академики), Буссе и другие, приобретшие известность в учёном мире. Энгельгардт весьма рано выказал редкие способности к изучению языков. Свои познания, приобретённые в пансионе, он дополнял потом частными на дому уроками латинского языка и математики; но всеми многосторонними сведениями своими, которые впоследствии доставили ему звание члена разных учебных обществ, он обязан самому себе.

По достижении 16-летнего возраста поступил на действительную службу сержантом в Преображенский полк. В течение одного года он находился ординарцем при князе Потёмкине и участвовал в устройстве известного праздника, данного князем императрице. В 1793 году Энгельгардт был послан курьером в Вену. Через два года был переведён в Смоленский драгунский полк и в чине капитана прикомандирован к канцелярии князя Зубова. Вскоре после того, в 1796 году, Энгельгардт перешёл в коллегию Иностранных дел, в канцелярию вице-канцлера князя Куракина, особое доверие, внимание и расположение которого он сумел быстро приобрести.

С учреждением в 1801 году Государственного совета был назначен помощником статс-секретаря (Ф. И. Энгеля). В 1811 году, по особой склонности к занятиям воспитательной частью, был назначен директором Петербургского Педагогического института, причём ему сохранено было всё содержание по званию помощника статс-секретаря, хотя дела Совета до него уже не касались; это продолжалось и во всё время службы Энгельгардта при Лицее. Энгельгардт с молодых лет чувствовал влечение и даже призвание к педагогическим занятиям. Тогда уже он читал предпочтительно сочинения, в которых развивались лучшие методы воспитания юношества и постоянно имел желание быть во главе воспитательного заведения. Желаниям его суждено было осуществиться, и он на практике мог изучить всё, что до сих пор изучал лишь в теории.

Неизвестно по каким соображениям во время нашествия Наполеона министр народного просвещения гр. Разумовский приказал Энгельгардту отправиться с Педагогическим институтом и гимназией в Петрозаводск.

В 181623 годах состоял директором Царскосельского лицея. Был назначен вследствие усилившихся беспорядков в Лицее (особенно — в пансионе) вместо директора Малиновского, кратковременное управление которого зачастую забывается лицеистами, привыкшими считать Энгельгардта первым и старейшим своим директором.

На прощанье лицейский директор Егор Антонович Энгельгардт подарил всем лицеистам первого выпуска на память особые чугунные кольца — символ несокрушимой дружбы и памяти, — и они будут называть друг друга «чугунниками»…


Портрет работы П. И. Пороховникова (1877)

ИМПЕРАТОР АЛЕКСАНДР I

12 (23) декабря 1877 г. – 19 ноября (1 декабря) 1825 г.

МОСТ БЕСКОНЕЧНОСТИ


Мост Бесконечности, еще иногда рядом с ним упоминают ленту Мёбиуса, хотя, конечно, за уши притянуто. Расположен мостик на северо-востоке Англии, в городке Стоктон-он-Тис

Стоктон-он-Тис (Stockton-on-Tees), вот где он:



Infinity Bridge

А вот и сама речка:


Tees, ее длина 137 км, впадает в Северное море. По английским поверьям в реке живет нечисть Пег Паулер и тащит детей, блуждающим босиком по мелководью. Впрочем, при наличии такого замечательного пешеходного моста им не надо этого делать

Ну, и чтоб два раза не вставать – про Мёбиуса, тем более, что у него сегодня день рождения:


Август Фердинанд МЁБИУС (August Ferdinand Möbius, 17 ноября 1790 – 26 сентября 1868), т. е. родился 225 лет назад, если я правильно посчитала, от папы – учителя танцев и мамы – потомицы Мартина Лютера. Сам он учился в Гёттингене, где посещал лекции К. Ф. Гаусса по астрономии, а потом в Галле – там слушал лекции по математике И. Ф. Пфаффа. Ниже можно прочесть о нем поподробнее, там же есть и картинка ленты Мёбиуса, если кто-то не представляет себе, что это такое.

https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9C%D1%91%D0%B1%D0%B8%D1%83%D1%81,_%D0%90%D0%B2%D0%B3%D1%83%D1%81%D1%82_%D0%A4%D0%B5%D1%80%D0%B4%D0%B8%D0%BD%D0%B0%D0%BD%D0%B4

1 СЕНТЯБРЯ



Я родилась в семье, в которой папа был всю мою сознательную жизнь профессором Военно-воздушной академии им. проф. Н. Е Жуковского (иногда адъюнкты там говорили «нежуковского»). Не буду здесь ничего говорить о том, что с академией сделали – можно сказать: хорошо, папа до этого не дожил. Так вот: кругооборот времен я всегда представляла себе примерно в виде полуокружности выпуклостью вверх, правая нижняя точка – это 1 сентября, левая нижняя – ну, что-то типа конца мая. Новый год – чуть не доходя справа до полюса. Лето теряется где-то внизу, уже вне этой полуокружности.



Если уж подробней, то неделя всегда представлялась мне в виде разворота школьного дневника: понедельник, вторник и среда на левой стороне этого разворота, четверг, пятница, суббота – на правой; воскресенье где-то на перевертывании страницы.



Независимо от того, был ли у меня этот день учебным (я-то большую часть жизни тоже преподавала), не был ли, – все равно, хоть и первый день после отпуска приходился на расширенный Ученый совет за день до первого сентября, как ни крути, 1 сентября – Красный день календаря. Последние несколько лет я провожу этот день примерно одинаково: утро около французской школы позади универмага Москва на Ленинском, потом – с семьей, в которой девочки учатся в этой школе. Шесть лет назад пошла в школу старшая – сегодня она уже в 7-м классе, через два года – вторая (сейчас перешла уже в 5-й), а в прошлом проводили в 1-й класс младшую. Школа считается хорошей. Каждый год происходило все примерно по одному сценарию: сначала директриса произносила муторно долго что-то совковое, наверное, директором она была много-много лет. Потом – кто-то еще из учителей. Потом физрук, он же мужчина (политкорректность), он же курс ОБЖ. Потом какой-то ветеран с выпадающей челюстью. Потом возложение цветов к памятнику выпускникам, погибшим на войне. Потом – одиннадцатиклассник (благодарить и кланяться, кланяться и благодарить). В самом начале все три (3?) куплета гимна михалковского.



В этом году пожилую директрису отправили во вдовствующие императрицы. Она стояла на крыльце, но молчала. Новая директор сказала коротко что-то не слишком банальное (всегда утром 1 сентября тучи, а вот сейчас – травка зенелеет, солнышко блестит), из гимна прокрутили только один куплет, и быстренько свели на коду, физрука вообще низложили, ветерана войны нашли тоже с выпадающей челюстью, но дали ему не больше пары минут времени. Несколько смазала впечатление преподавательница первого класса, которая сказала что-то про бантЫ (с ударением на последнем слоге, – ну, нас бантАми и шарфАми не напугаешь уже), три одиннадцатиклассника поблагодарили в унисон как три тенора, посадили себе на шею первоклашек, те позвонили в колокольчики. Ура! Все двинулись в классы. (Перед линейкой из громкоговорителей лилось: «Мальчишки-девчонки, девчонки-мальчишки, нам всем подружиться пора! Всегда будет весело в классе, да здравствует дружба, ура!»)

Дальше родители трех дружащих семей отправились пить кофе к самым близкоживущим. Потом разъехались: кто-то домой, кто-то забирать своих детишек. Последнее мероприятие затянулось: дети несколько часов получали в библиотеке учебники. Пусть не врут всякие министры – не все учебники новые.

Как учились мы? Был свой класс, в который приходили учителя по истории, литературе, математике, практически все, кроме химика (отдельный кабинет) и, кажется, отдельный кабинет был по биологии. Теперь, с моей точки зрения, полная дичь: каждый урок они шастают в кабинеты к литературоведчице, историчке, географине. Et cetera. Может, я чего и не понимаю.

Оказалось, что книжки, которые я девочкам подарила, примерно в кассу, в частности, «Кондуит и Швамбранию» старшие будут проходить. Естественно, книжек им досталось много (отец разрешает поздно не спать – «если будете читать»). Среди прочего подарила маленькие альбомчики, посвященные Серову и Левитану. Стала показывать портрет Николая II («а, знаю, он ужасно всех угнетал»). Пунктиром обозначила ужасный конец царского семейства, ужаснулись, я там еще что-то начала плести про великобританского родственника, приезжавшего на захоронение царских останков. Не знают, при каком императоре родился наше все. Ни черта не знают. Нет, про ДНК слышали (идентификация останков).

Устали. Просунулись на запахи, которые неслись из кухни. Даже научились говорить «спасибо», выходя из-за стола. Мама: «Уберите учебники». Куда они такую уйму воткнут? Вместо этого стали клеить какие-то цветные коробочки, выбегая иногда за зефиринкой или берлинским печеньем. Вытянулись за лето.

Сейчас начну переписывать в компьютер фотографии. «Девочки, пришлите мне на почту летние фотографии». – «Ой, я пароль потеряла». Боюсь, что и родителям многажды напоминать придется. Все равно я их всех люблю. Только бы не болели.

ОЛЕГ БАСИЛАШВИЛИ

МАЙЯ ПЕШКОВА: Совпали две даты: 80-летие Олега Валериановича Басилашвили и открытие после трехлетней реконструкции Большого драматического театра. На групповой фотографии сотрудников БДТ в праздничный день увидела Маринику, внучку актера. Да как ее не узнать? Повзрослевшую нашу девочку, дочку любимой коллеги Ксении Басилашвили. Вот и вспомнился промозглый день, когда была гостьей в столичной квартире Олега Валериановича у Покровских ворот. С юбилеем, Олег Валерианович! Повторяю программу «Непрошедшее время» от февраля 99-го года.

Олег Басилашвили – москвич. Он родился у Покровских ворот в семье известного лингвиста, создателя словаря Пушкина Ирины Сергеевны Ильинской. Из воспоминаний Олега Басилашвили.

ОЛЕГ БАСИЛАШВИЛИ: Вот эта квартира, в которой мы с Вами сейчас находимся, она была куплена моим дедом в тысяча девятьсот, кажется, 11-м или 10-м году. Жили они до этого на Солянке. На Солянке произошла трагедия – умер брат моей мамы совершенно неожиданно и быстро. Ну, и поэтому семья в панике переехала с того места вот сюда. Квартира из 4-х комнат. Она считалась не престижной особенно. Дедушка мой был московский архитектор церковный, в основном церковный, но и такой мирской тоже. Он окончил школу живописи, ваяния и зодчества на Мясницкой с малой серебряной… с большой серебряной медалью. Сначала с малой, потом остался еще на 1 год, чтобы получить золотую, но на золото не потянул. Вот получил большую серебряную медаль. Вся его родня происходила от попов, от священников. И мой прадед и прапрадед, и прапрапрадед, все они священники московских и ближнемосковских церквей. А бабушка моя, она епархиалка, тоже из такого рода семьи. Воспитывалась в епархиальном училище. Поэтому в основном, так сказать, был такой православный священнический союз. Дед мой окончил духовную семинарию. Но когда настал черед ему брать приход, он должен был жениться обязательно. Ему очень не понравилась поповна, которая была предназначена ему в жены. А у него была тяга к рисованию, поэтому он пошел к моему прадеду и сказал, что родитель – он так его называл, – родитель, я не хочу быть священником, меня тянет вот архитектура, рисование. Ну, тот сказал: «Я тебя на это благословляю. Но денег, уж ты извини, я тебе не дам, потому что мне еще надо 4 дочери и 3 брата, их надо тоже воспитывать. Я тебе образование дал, теперь уж крутись, как хочешь». Дед стал крутиться. Ночами он калькировал. Вообще и женился вот на моей бабушке, родился ребенок, калькировал. Какой-то дом они наняли 2-этажный. Там, где ЦК КПСС бывшее ныне, президентская администрация. Там, значит, они сдавали этот дом что-то. В общем, крутились, как могли. В результате он, в общем, стал уважаемым архитектором. Даже получил звание потомственного почетного гражданина города Москвы, за что на Лубянке в свое время был жестоко избит и подвергался репрессиям. Правда, был выпущен в результате оттуда.

Когда моя мама в 917-м году после революции, их уплотнили, эту квартиру. И она превратилась в коммунальную. Была поселена сюда акушерка Леперинского родильного дома, который тут находится напротив, Марья Исакиевна Хоргес и семья рабочих: Настасья Васильевна Маркова, Константин Федорович Муравьев, их мать Агаша и кот Барсик. И моя семья, состоявшая из дедушки, бабушки, мамы. И еще жила с давних времен то ли горничная, то ли фрейлина, от которой они потом уже избавились. Дом внизу, значит, вот лестница, по которой Вы не пошли, она была покрыта ковром. Внизу стоял швейцар Парфен Назарович. На 2-м этаже был диван с отделениями для галош, для зонтов. Пальма там стояла. В общем, все как полагается. Но потом постепенно как в доме у профессора Преображенского у Булгакова все это исчезло. Галоши были сворованы новой властью. Ковры тоже реквизированы. Люди заходили, стали мочиться в этом парадном. Ну, все как полагается. Ну, вот с этими двумя семьями очень наши сдружились. И квартира из коммунальной… собственно оставалась коммунальной она уютную братскую квартиру, коммуналку. Ну, вот до сих пор эта квартира и есть коммунальная. Все старые жильцы уже померли кроме меня одного, который здесь родился в 34-м году. Живут другие люди. Но когда я выхожу на кухню курить или там что-нибудь чай кипятить, то мне всегда приятно, потому что приходят люди, о чем-то мы говорим, так сказать, какая-то такая старомосковская коммунальная жизнь.

Мама моя решила поступить в университет. Она сразу как-то воспылала любовью вот к языку, к филологии, к лингвистике и так далее. Решила поступить на филологический факультет Московского университета. И она поступила туда, сдав экзамены. Но когда выяснилось, что она дочь почетного гражданина города Москвы и не является дочерью рабочего или крестьянина, ее в университет не приняли, не зачислили. Она была очень расстроена, видимо, плакала, пришла к моему деду и говорит: «Как же быть мне? Вот так и так, не принимают меня в университет, потому что ты у меня, значит, архитектор». На что он сказал: «Доченька, а тебе что важно? Знания получить или диплом?» Она сказала: «Знания, конечно». «Ну, так иди, ходи на эти лекции, сиди на них и получай знания. А там видно будет». И стала мама ходить в Московский университет на все лекции, стала одной из лучших студенток. И как-то так все к ней привыкли, что считали ее студенткой университета чуть ли не до 3-го курса. А где-то на 3-м или в конце 2-го выяснилось, что она не студентка. Ну, и профессура просто зачислила ее в качестве студентки, и она окончила Московский государственный университет, в котором она познакомилась с моим отцом. И, значит, в результате появился я на свет. Такова была ее такая студенческая судьба. Наш соседка Настасья Васильевна Маркова, которая в свое время была вселена в 17-м году, которой, к сожалению, сейчас уже нет на свете, – царство ей небесное, – часто роптала на то, что дескать вот ты, Ирина, у тебя вот деньги есть, ты доктор наук, а где уж нам необразованным, где уж нам, куда уж нам. Я помню, как мама, которая очень о ней заботилась, об этой Настасье Васильевне, покупала и кормила. Но однажды она ей сказала: «Настя, грех Вам жаловаться. Вы пришли в красной косынке в нашу квартиру. Вы без экзаменов могли поступить в тот же самый университет на тот же самый факультет. Вы же не пошли туда. А меня не приняли, а я училась. Теперь я стала доктором наук, а Вы занимаетесь тем, чем Вы занимаетесь. Чего Вы ропщете? Вы сами избрали себе такую судьбу, потому что у Вас было значительно больше шансов заниматься наукой, чем у меня».

Вы знаете, мальчишка, он как-то мало интересуется делами родителей, чем они там занимаются особенно, тем более такая скучная, как казалось, материя как филология и так далее. Но я помню прекрасно, как в наш дом приходили некоторые интересные очень люди, которых я до сих пор искренне люблю. Ну, например, Александр Александрович Реформатский, Борода как его называли. Да. Это был такой яростный поклонник моей мамы. Мама была довольно красивая, хорошенькая женщина. Чем-то она напоминала Ольгу Николаевну Андровскую, артистку Художественного театра в молодости, конечно. Ну, и он, так сказать, как бы за ней ухаживал платонически. И к этому очень терпеливо относился мой отец, иронично. А он приходил сюда, Александр Александрович, значит, со своей рыжей бородой, рыжими усами, в пенсне, по-моему. Или очки, или пенсне у него было. И ёрничал. От него всегда очень вкусно пахло хлебом, как мне казалось. Ну, как я теперь понимаю, это не хлебом пахло, а водочкой. Он всегда, так сказать, был немножечко подшофе. Но это не мешало быть ему умным, остроумным и довольно очень интересным человеком. Ну, они пускались в философские, филологические споры. Была масса всяких острот и так далее, и тому подобное я помню. Его обожали совершенно студенты, Александра Александровича Реформатского, потому что он был свой, так сказать, до конца. Это он написал на доске, говоря о том, что законы языка, они равны законам также другим законам жизни, ну, такие как физические законы, математические законы и прочие, что человек не в силах изменить этот закон, также как он не в силах изменить закон притяжения всемирного и так далее. Мы с ним спорили, потому что классовость и народ может изменить… Да, там? Он тогда привел один пример очень любопытный, Вам, наверное, известный. Он написал на доске грифельной мелом одно слово. Оно было начертано так: О-З-П-Е-Р-А-Н-Д – озперанд. И сказал: «Прочтите вслух». Все прочли: аспирант. Он говорит: «Почему вы читаете «аспирант»? Написано «озперанд», а вы читаете «аспирант». Что вам мешает прочесть так, как написано? Существует закон, по которому человек может выговорить это слово только как «аспирант», а не «озперанд», - он говорит. – Вот вы этому закону и послушны сейчас. Он вами руководит». Вот такой пример. Или я помню, когда он был отовсюду изгнан, а он был типичным представителем антимарристской школы, поэтому он был изгнан из пединститута, отовсюду. И книги его не печатали. И преподавательская деятельность его была не ограничена. В университете он преподавал. И книга его «Введение в языкознание», она была тщательно выругана, она и в статьях, и в дискуссиях и так далее считалась такой упадочной, какой-то буржуазной книгой и так далее. Глупость всякая. Но он восходил на кафедру Московского университета, брал эту книгу и громко говорил: «Вот книга многожды руганная, но другой нет». А студенты его обожали совершенно. Обожали. И во время Великой Отечественной войны, когда были дежурства в Мосгорпединституте, он оставался на все дежурства. И студенты оставались с ним. И его ставили в пример. Видите, вот вы все по домам разбегаетесь, а Александр Александрович, он остается, дежурит, на крышу идет ловить зажигалки и так далее, и с ним студенты. А потом выяснилось, что они, студенты и он выпили весь спирт из этих младенцев, которые там заспиртованы. Масса любопытных, всяких дурацких историй, связанных с Александром Александровичем.

Помню, как приезжал Роман Якобсон в свое время. Роман Якобсон, тот самый… Напролет болтал о Ромке Якобсоне и смешно потел, стихи уча. Роман Якобсон приехал после бегства из Советского Союза, из Советской России. Это был уже пятьдесят какой-то 5-й, 56-й год. Это был год, когда 1-й искусственный спутник был запущен. Почему я Вам скажу, почему я помню. Ну, и Александру Александровичу сказали: «Александр Александрович, Вы у нас такой знаток Москвы. Покажите им Москву как москвич, не официально, знаете, улица Горького и прочее. А вот Москва какая она есть». Он сказал: «Хорошо. Я им покажу». Купил он 4 маленькие чекушечки. Напротив института русского языка, где он тоже, кажется, работал, был пивной ларек. И он Романа Якобсона и компанию там из 3-х человек подвел к этому пивному ларьку и сказал, что вот прежде, чем вас знакомить с Москвой, я должен напоить вас нашим национальным напитком: пиво». Они говорят: «А почему в какой-то будке это продается, а не в пивном баре как сейчас, как всюду в мире?» Он говорит: «Ну, вот у нас в России в будке». Стояла очередь алкоголиков, которые там дрожали и дрожащими руками брали эти кружки с пивом. Он взял каждому по кружке, влил туда по чекушке водки и сказал: «Ну, поехали». И таким образом они открыли социалистическую Москву. Это тоже был номер, за которые он имел много всяких неприятностей. Но это что касается Александра Александровича. Глупые всякие воспоминания. А что касается его как ученого, мне очень трудно что-либо сказать, потому что я был еще совсем не смышленый пацан, просто знаю, что уважение, которым он пользовался и у мамы, и у ее товарищей. Помню также Владимира Николаевича Сидорова. Это тоже был крупный лингвист. В очень дружеских и тесных отношениях был с нашей семьей. Даже дачи у нас в Хотькове были рядом. Дома, избы бревенчатые построены. Так что каждое утро он приходил к нам на террасу, ел клубнику с молоком. И мы все сидели и обсуждали всякие проблемы, в том числе и литературные. Много интересного я помню от него. Вместе с мамой они работали и над словарем Пушкина, и над многими другими вещами. Много слышал я также и наблюдал, но уже ничего не могу рассказать и о Бархударове, допустим, которого я наблюдал в доме отдыха в Галиче, и о Панове, о Плотниковой-Робинсон, замечательной ее подруге, об Александре Дмитриевне Григорьевой, и о Викторе Давыдовиче Левине.

Виктор Давыдович Левин – еврей по национальности и по внешности 100-процентный еврей был 1000-процентным русским человеком. Он был настоящим филологом, русистом. Обожал свою профессию, язык. И был одним из наиболее уважаемых ученых в этой области. И одновременно с этим он был преданным и искренним коммунистом, и был руководителем партийной организации Института русского языка. Так случилось, что один или два работника этого института… по-моему, один из них был Файнберг, а второго фамилию я не помню к стыду своему. Они вышли на Красную площадь, протестуя против введения войск в Чехословакию, к лобному месту. За что были зверски избиты. Файнберг даже на суд не мог попасть, потому что представить его в таком виде с выбитым глазом было невозможно. Им было официально вменено в вину нарушение правил уличного движения, ибо они вышли на середину Красной площади, а там еще транспорт ездил. И Виктор Давыдович Левин обязан был как секретарь партийной организации устроить открытое партсобрание, на котором заклеймил бы вот этих изменников родины, мерзавцев, которые это сделали. Он решил их как-то спасти. И было организовано это собрание. И он выступил и сказал, что он клеймит позором людей, которые нарушили правила уличного движения на Красной площади, и требует для них строгой кары – 15 суток ареста, как полагается любому хулигану, который вышел… Ну, Вы сами понимаете, это была попытка их спасти и от психушек, от тюрем, от лагерей. Ну, естественно комитет Госбезопасности потребовал исключения его из партии, что и было сделано. Он был исключен из партии, естественно снят с поста секретаря партийной организации. И мало того, ему перекрыли шланги все. То есть ни одна работа его не могла быть напечатана. Они с мамой готовили какую-то книгу. Я забыл ее название. Значит, Левин и Ильинская. И маму вызвали в соответствующие органы, сказали, что книга может увидеть свет только, если будет одна фамилия – Ильинская. Левина не должно быть. Мама была поставлена перед выбором. Она сказала: «Виктор Давыдович, что же нам с Вами делать? Как быть?» Он сказал: «Вам что дороже? Чтобы книга увидела свет или чтобы была еврейская фамилия Левин на обложке?» Она сказала: «Чтоб книга увидела свет». «Это хорошо. Издавайте под своим именем, а гонорар поделим пополам». Что и было сделано. И Виктор Давыдович постепенно под давлением этих обстоятельств превратился, по крайней мере, на словах в ярого сиониста. Вдруг он понял, что родина, которую он так любил, предала его. И постепенно в нем созрело решение ехать в Израиль вместе со своими детьми, с женой. Что было сделано. Он уехал. Вы знаете, как люди уезжали за рубеж тогда. Это как на тот свет. Исчез, канул, уехал. Была масса слов, слез. Что Вы делаете, Виктор Давыдович? Куда Вам ехать? А он был, знаете, такой вот душа компании. Масса анекдотов, каких-то рассказов. И мало того, что он был душой компании, он был душой филологии. Но он вынужден был уехать и уехал в Израиль. И исчез. Какие-то слухи доходили, что он профессор, что где-то такое что-то преподает. Что? Неизвестно. И вот наш театр и я в его составе приехали на гастроли в Израиль, я поставил задачей найти Виктора Давыдовича. Я пошел в русскую лавку, думаю, наверное, он заходит в нее. И да, действительно. Мне назвали его адрес, телефон и все. Я ему позвонил и приехал в Иерусалим, где он жил. Это была очень интересная встреча. Он, правда, был уже парализован. У него был инсульт. То есть он плохо двигался. Я вспоминаю, как он часто приходил к нам домой и ласкал нашу собачку… У нас была собака по имени Тибо, фокстерьер, жесткошерстный фокстерьер. Я приехал к нему. Вот иерусалимский двор. Хамсин. Страшная жара. Это был уже поздний вечер, часов 8-9 вечера. Темно. Он меня встретил во дворе. Я его узнал. Он стоял, опираясь на палку. И когда он повел меня к двери входной, он свистнул и закричал: «Тибо! Тибо!», и выбежал точно такой же как у нас этот самый гладкошерстный фокстерьер. Он привел меня в свою квартиру. Меня встретили его родственники, жена и дети. Все было очень мило. Он сыпал анекдотами еврейскими, не еврейскими, но тщательно избегал воспоминаний о работе и над словарем, и над другими вещами, и вообще о работе в Институте русского языка. И когда я с ними расставался, я сказал, что дескать… нет, они приглашали еще раз. Я сказал: «Приезжайте вы. Теперь же возможно уже. Границы не так, не на замке уж на таком». На что жена его сказала мне: «Нет, нет. Мы не поедем. Зачем туда ехать в страну, которая его изгнала и так далее». Ну, что ж? В этом была своя правда. Ну, я простился с ним, поехал в Тель-Авив, где жил в гостинице. Прошло 2 дня, и накануне моего отлета вдруг раздается звонок днем. Звонит Виктор Давыдович. Что меня очень тронуло, он сказал, что, Олег, я не хотел расстраивать своих родственников, но я должен Вам сказать, чтобы Вы не верили всему тому, что я Вам говорил там, потому что единственное, чем я сейчас живу, это я включаю в 9 утра телевидение московское и смотрю до позднего вечера. Единственное, чем я живу, – это воспоминаниями о московском Институте русского языка, о своих товарищах. Я с ними разговариваю мысленно. Я прощу всем передать привет. Это самое дорогое, что у меня осталось в жизни. Это было очень трогательно и страшно, потому что человек… Да, он не хочет расстраивать свою семью. Ну, они придерживаются других позиций. Но вот он мне это сказал. Такое одиночество человеческое. Такая страшная судьба у человека. Хотя он, ну, как ученый он там процветал. И в Соединенных Штатах читал лекции и в Иерусалиме. Но все-таки была не родина. Ну, нельзя же назвать родиной страну, куда ты приехал уже на склоне лет.

Вспоминаю одну интересную вещь, связанную с моей мамой Ириной Сергеевной Ильинской. У нас в доме почему-то был такой, знаете, пинцет для марок, что ли. И вот если его взять за кончики, отпустить, он так начинал вибрировать. А у нас в коридоре висел телефон на стенке с двумя таким звонками сверху. И если вот этот вибрирующий пинцет приложить вот к этим звонкам, то раздавалась такая трель, которая напоминала телефонный звонок. А я мальчишкой этим часто пользовался и прикладывал, обманывал, там звонит телефон. Дурака валял. И вот однажды я так сделал. Мама сидела у себя в кабинете, там в комнате. «Я подойду», - сказал я. Это был не звонок. Это я имитировал этот звонок. Мама решила, что звонит телефон. Я подошел, говорю: «Да, да. Она… Да. Хорошо. Я передам». Она спрашивает: «Кто звонил?» Я говорю: «Из МГБ». Почему мне это в голову пришло, даже не понимаю. Но было очень модно тогда дело врачей и прочее. МГБ, КГБ. Все время это звучало по радио, во всех газетах. И вижу, она белая как мел стала. Я объяснял, что нет, нет. Дескать я пошутил. Ну, и на склоне лет уже на постели, где она умирала, она рассказала мне историю, что ее вызывали и делали вид, что вербуют. И сказали: «Вы нам должны докладывать». Мать сказала: «Дайте мне месяц на размышление». Они с отцом придумали такую вещь, когда ее вторично вызвали туда. Она сказала, что она согласна работать, но в форме, чтобы ей выдали форму, погоны и так далее. Она будет работать. Ей сказали: «Нет, нам нужен негласный сотрудник». Она сказала: «Негласным я не могу быть, потому что… Как это я буду следить? Пусть люди знают, что я работаю в Комитете государственной безопасности. Это необходимая работа. Дайте мне погоны, револьвер. Все. Я буду приходить и вызывать к себе людей, спрашивать, вам докладывать и все такое прочее». Короче говоря, выяснилось, что, конечно, такой сотрудник им был не нужен и, в общем, вызывали совсем не для сотрудничества, а вызывали совсем для другой цели. А что там у Вас в институте происходит, понимаете? Что-то Марр, анти-Марр? В чем тут дело? Мама решила сказать всю правду. Она тоже была антимарристской вместе с Александром Александровичем Реформатским. И она прочла им лекцию относительно Марра и его ошибочной теории. А Марр тогда был, ну, как бы краеугольным камнем нашей советской филологии. Она прочла эту лекцию. Она говорит: «Я говорила об этом часа полтора. Когда я кончила все это говорить, значит, какой-то чин сказал, спасибо Вам большое, спасибо. Проводил ее до дверей, сказал: «Ну, а вот с тем предложением, как Вы к нему относитесь?». Она говорит: «Я повторяю, выдайте мне погоны, форму, и я с удовольствием буду работать с вами». Он сказал: «Нет, в таком виде Вы нам не нужны», - сказал он и вдруг протянул руку, и сказал: «Побольше бы нам таких честных людей как Вы». И на этом ее контакты с комитетом кончились. У нее было много работ о Грибоедове, о языке Грибоедова. О языке декабристов она начинала работу, но не завершила эту работу. Затем ей показалось, что русский язык преподается в наших школах не достаточно систематично и трудно для учащихся, что надо базироваться на тех законах, которые существуют, вот о которых говорил Сан Саныч Реформатский. И она написала с группой 4 тома учебника русского языка для учителей. 1-й том вышел при ее жизни. Остальные 3 вышли уже после ее смерти. По 1-му томику были проведены в Харьковской, по-моему, в Харьковской школе. После целый класс занимался вот по этим учебникам. И как это ни странно, весь класс стал филологами после этого. Но, к сожалению, дальнейшего развития эта вот ее попытка переделывания преподавания русского языка в школе успеха не имела. Мало того, я обратился к новому министру просвещения или народного образования, уже когда Ельцин пришел к власти, очень симпатичный, милый человек. Сказал, что существует такая теория, может Вам это… Да, да, конечно. Я достану эти книги. Я возьму их. Мы прочтем и будем вводить в разных школах, в некоторых школах вот такую методику. Но так, по-моему, эти ничем и не кончилось. Мало того, я был на заседании северо-западного куста в Ленинграде тогдашнем педагогического состава. Ну, как артист что-то читал, была встреча с ними. И я им сказал, что существует такая книга для учителей, учебник для учителей, новая методика преподавания русского языка, и принес с собой эти 4 тома. Ни один из педагогов ко мне не подошел и не спросил. Я помню, мама называла их шкрабами – школьные работники. И отзывалась о большинстве из них, ну, не то, что с презрением, нет, я не могу так сказать, но с легким оттенком осуждения благодаря тому, что они преподавали по старинке и не были творческими людьми, так сказать, для них это уже стало обыденным делом преподавания. Люди терялись за строчками учебников.

ДА ЯМБИСЬ ОНО ХОРЕЕМ! ФИЛОЛОГИЧЕСКИЕ АНЕКДОТЫ

Оригинал взят у philologist в Филологические анекдоты
Лев Толстой писал свои романы тушью от Max Factor и от этого они приобретали дополнительный объём, длину и выразительность.



Анекдот 70-х годов.
- Что такое ЦК КПСС?
- Набор глухих согласных.

Льюис Кэролл, проезжая по России, записал чудное русское слово "защищающихся" (thоsе whо рrоtесt thеmsеlvеs, как он пометил в дневнике). Английскими буквами. Вид этого слова вызывает ужас... zаshtshееshtshауоуshtshееkhsуа. Ни один англичанин или американец это слово произнести не в состоянии..

На филфаке идет лекция по языкознанию, преподаватель самозабвенно вещает:
- Есть языки, в которых два утверждения подряд означают отрицание. Есть языки, в которых отрицание и утверждение, поставленные рядом, означают отрицание, а есть языки, в которых та же самая комбинация означает утверждение. Но запомните, что нет такого языка, в котором двойное утверждение обозначало бы отрицание!
Голос студента с задней парты:- Ну да, конечно!

Collapse )


UNIVERSITAS ABERDONENSIS



10 июля Камилла сделалась Почетным ректором Абердинского университета. Под катом еще несколько фотографий.
Collapse )
University of Aberdeen был основан в 1495/1860 годах путем объединения King’s College и Marischal College. Первый из них был основан ещё в 1495 году, второй — в 1593 году. Колледж Маришаль был основан сторонниками Реформации, поддерживавшими учение Пьера де ла Рамэ, в противовес оставшемуся в целом верным католицизму Королевскому колледжу. Между ними первое время существовало соперничество, но уже в XVII веке они стали сближаться, и в 1641 году Карл I своим указом объединил оба колледжа в Королевский университет Абердина, однако после окончания революции Карл II восстановил независимость обоих колледжей. Окончательное объединение в единый университет произошло 15 сентября 1860 года. Не надо думать, что у меня все это хранится в голове – элементарно сдуто из Википедии.

Девиз Университета: INITIUM SAPIENTIAE TIMOR DOMINI (переводится примерно как "Начало премудрости – страх Господень"). А наши академики подписывают письма супротив насаждения теологических кафедр в МИФИ и воздвижений крестов вместо Путников!

Абердин, между прочим, не только был когда-то в лохматые века столицей Скотладндии, но и город-побратим Тюмени и Протвина!

ГИЛБЕРТ. КАМНИ ЕГО РОДИНЫ

Edwin Gilbert. Native Stone.
Худлит, 1966, перевод Э Ланецкой.

Книжка была куплена 1000 лет назад где-то в букинистическом. Я ее перечитывала несколько раз, очень много давала почитать, сейчас имеет довольно помятый вид. Не так давно в очередной раз давала почитать, после чего опять сама перечитала. Там про американских архитекторов, три друга, окончивших один и тот же факультет, их совместная работа, разные, в том числе и любовные, коллизии. Поскольку про архитекторов, так мне изначально именно это и было интересно.

А сейчас стала перечитывать и обратила внимание на такие вот две вещи.

Первое. В самом начале, пока еще друзья работают над своими дипломными проектами, их и их однокурсников переводчик вкупе с редактором называют дипломантами. Я совершенно точно знаю, что дипломант – это, грубо говоря, человек, попавший в третий тур конкурса Чайковского. Они все обычно тоже получают красивые грамоты-дипломы.

Что касается дипломников, – это вся та братия, которая подвизается в течение примерно полугода в одной аудитории, включает там чайник (уберите от пожарника!), точит карандаши, мусорит (где староста? чтоб к понедельнику убрали в аудитории!), включает в разных углах разную музыку.

И смешивать два эти ремесла... и далее по тексту.

Второе. Многажды по страницам встречается: "Ты славный парень, Рафф! Парень - на славу!", "Ты славная девушка , Трой! Девушка - на славу!", "Славный дом, Эбби! Дом - на славу!", "Славный виноград! Виноград - на славу!" Мне не хочется заниматься исследованиями, как там это звучит в обратном переводе. Очень может быть, что замечательно. Но по-русски никто так не скажет. Просто никто! Как этого не почувствовал переводчик (повторяю, переводилось примерно в 1965 г., т. е. тогда, когда не раскидывали на десять человек текст, чтоб скорей-скорей-скорей), более того, как это не резало слух редактору, – загадка.

КЕМБРИДЖ

Оригинал взят у cicerone2007 в Кембридж: «приволье времени и простор веков»

Когда речь заходит о Кембридже, невольно вспоминаешь плавное течение реки Кем и мосты, переброшенные через нее. Вряд ли это случайно, если сам город называется мостом через Кем, и мост изображен на его гербе. На первой же вечерней прогулке мы оказались около одного из самых знаменитых – здешнего «Моста вздохов». Соединяющий две территории Колледжа Св.Иоанна он был построен в 1831 году.

Кембридж

Collapse )